Дуглас Хьюлик 
Легенда о Круге. Книга 1. Свой среди воров

Легенда о Круге – 1

«Легенда о Круге. Книга 1. Свой среди воров»: Азбука; СПб.; 2014
ISBN 978-5-389-07452-1
Аннотация

Дорминиканская империя – могущественное государство, которым с давних времен правит император Стефан Дорминикос. Сами Ангелы разделили его душу на три ипостаси, которые исправно сменяются на престоле под присмотром магов-Эталонов и верной стражи – Белых и Золотых Кушаков. Но никакая империя не обходится без теневого мира – криминального дна. Этот мир называется Кругом.
В железной организации, выкованной из воровского отребья, контрабандист Дрот занимает при главаре важную должность. Его работа – копать и разнюхивать. Выявлять предателей и шпионов, внедряться в соперничающие банды и срывать их замыслы. Острый Нос – чрезвычайно опасная профессия, и Дрот в ней один из лучших.
Получив приказ разобраться с очередной преступной группировкой, бросившей вызов его боссу, он вынужден пойти против людей, среди которых родился и вырос – и к которым поклялся не возвращаться никогда.

Дуглас Хьюлик
Легенда о Круге. Книга 1. Свой среди воров

Джейми, ты верила в меня даже тогда, когда я отчаивался.
Памяти моего отца, Николаса Хьюлика, который читал мне вслух и никогда не отказывал в покупке очередной книги. Я скучаю по тебе, папа.

Краткое примечание по поводу использования жаргона в книге 

Создавая воровской жаргон, которым пользуются персонажи, я вдохновлялся материалами и записями из разных исторических эпох и мест – от елизаветинской Англии до современной Америки. Я не слишком строго придерживался изначальных формы и содержания понравившихся мне слов, приспосабливая их к миру романа. Иногда я произвольно изменял употребление или определение термина, а в других случаях оставлял все как есть. А иногда мне приходилось попросту выдумывать какие‑то жаргонные словечки.
Одним словом, на нижеследующих страницах вы встретитесь с подлинным и выдуманным, оставленным в неприкосновенности и подогнанным под мои нужды жаргоном. Если кто‑то не знаком с тайным наречием лондонских воришек девятнадцатого века – что ж, надеюсь, это добавит в его глазах колорита истории. А если знаком, то также надеюсь, что мое обращение с ним не покажется ему излишне вольным.

1 

Атель Улыбашка не улыбался. Да и выглядел он, по правде говоря, неважно. Так случается, когда человека пытают целую ночь.
Я опустился рядом с ним на колени. Его раздели догола, руки привязали к бочке. Тело бессильно обвисло, и я старался не смотреть на его ладони и ступни – от них мало что осталось, сплошное мясо с кровищей.
— Атель, – проговорил я.
Молчит. Я легонько похлопал контрабандиста по мокрой от пота щеке.
— Эй, Атель, слышишь меня?
Веки вздрогнули. Я запустил пальцы в мокрую шевелюру, прихватил его за волосы и вздернул голову, чтобы парень видел, кто перед ним. Наверное, по лицу заметно, что мне его жалко. Ну и пусть. Иногда я не восторге от того, что делаю.
— Атель?
Он приоткрыл глаза и попытался оглядеться. В комнате темно, но свечи горят. Наконец он нащупал плавающим взглядом мое лицо.
— Дрот?.. – с трудом прохрипел он.
Видно было, что ему трудно смотреть в одну точку.
— Ну что, Улыбашка, – осведомился я, – ничего рассказать мне не хочешь?
— Че–го?.. – И он опять попытался прикрыть глазки.
Я встряхнул его за волосы:
— Атель!
Теперь он глядел на меня внимательно. Я наклонился и пристально посмотрел ему в глаза – не уплывай, Улыбашка, и слушай меня очень, очень внимательно.
— Где рака? – спросил я.
Атель попытался сглотнуть слюну и закашлялся.
— Я же сказал – везу. Я просто…
— Здорово ты ее везешь, Атель, – отозвался я. – Ты в городе зачем от меня удирал? Ты зачем на ялик сел и в бухту погреб? Я же тебя все равно достану. Улыбашка, отвечай честно: в игры со мной решил поиграть? Да?
Атель помотал головой – я почувствовал, как задергались волосы в моих пальцах – и слабо улыбнулся:
— Дрот, ты что… Я с тобой всегда честно…
— Да ну? – Я постучал по его измочаленному пальцу, и он хапнул воздуха. – Ты раньше мне что говорил, помнишь?
Пусть припомнит, как было больно и отчего развязался язык.
— Ты поставил меня в неловкое положение, Атель. У меня есть покупатель. А раки – нет. Это подрывает мою репутацию. Я сильно расстраиваюсь. Так что давай, Улыбашка, рассказывай. Где рака? А то мои ребята вернутся и продолжат с тобой общение, а я подойду попозже.
Тут он задумался. Глаза словно остекленели, челюсть задвигалась – Атель погрузился во внутренний спор. Если Ангелы милосердны, он расколется прямо сейчас. Я стоял на коленях при том, что от него осталось, и ждал. Надеялся, что так и случится.
Когда Атель очухался от странствий неведомо где, я понял, что Ангелы этим вечером не на моей стороне. Он много чего испытал, но подарил меня неожиданно твердым взглядом. И легонько так покачал головой.
Я аккуратно уложил его голову обратно на бочку и отпустил волосы.
— Имя, – потребовал я. – Мне нужно имя человека, которому он продал товар.
— Будет тебе имя, не парься, – сказали из гулкой темноты склада.
Хрясь вступил в круг света, созданный одинокой свечой. За ним шагали двое помощников. Один тащил ведро с морской водой.
Живорез не отличался высоким ростом – даже я был выше. Он другим отличался. Шириной плеч, например. Шея короткая, кисти длинные и подвижные, как у ваятеля. И он постоянно хрустел пальцами. Хрясь встал рядом и осклабился хищно и беспощадно.
— Еще чуть–чуть – и запоет. Выболтает все, как бухая прошмандовка.
Для пущей значительности он хрустнул большим пальцем.
Помощник шагнул вперед и вылил на Ателя ведро воды. Контрабандист отфыркнулся, а потом соль обожгла свежие раны, и он взвыл от боли. Второй помощник перебирал пыточные инструменты, – пока мы с Ателем беседовали, их отложили в сторону.
— Позовите меня, когда он будет готов, – с трудом выговорил я. – Я подожду снаружи.
И поплелся из задраенного склада, провожаемый гоготом Хряся.
Меня встретил солнечный свет – я даже зажмурился. Никак уже утро? Над башнями и крышами имперской столицы разливалось мягкое сияние. Илдрекка на рассвете казалась мирной и безмятежной, но я‑то знал город слишком давно, чтобы обмануться. Молодцом, подружка, хорошо притворяешься!
На противоположной стороне улицы, подпирая спиной дверной косяк, стоял Бронзовый Деган.
— Ну как там? – поинтересовался он.
— Да никак.
И я махнул в сторону выползшего из‑за горизонта солнца:
— Давно рассвело‑то?
— Не, недавно. – Он широко зевнул. – Долго еще ждать?
Я не удержался и зевнул в ответ. Гнусно было – не передать.
— Черт его знает…
Деган хрюкнул и прислонился поудобнее. Он был выше меня на голову, широк в плечах, белокур и строен. Дверной проем занимал целиком. Во всяком случае, так казалось. Возможно, из‑за одежды: свободный длинный плащ из зеленого льна поверх медового дублета, такие же свободные штаны и широкополая шляпа. Но не только. Непринужденная, уверенная повадка побуждала не задевать его даже в толпе. Ну и мечу находилось место. Окованные бронзой ножны болтались сбоку, и каждый мигом узнавал члена Ордена Деганов – древнего ордена наемников из древнего города. В братство избранных головорезов принимали только с очень хорошими рекомендациями.
Я скользнул в дверной проем, умостился на крылечке, залез в висевший на шее кисет и выудил два зернышка ахрами. Мелкие, с костяшку пальца, округлые и поджаренные дочерна. Я потер их в ладонях, чтобы напитались потом. В нос тут же ударил острый и кислый запах корицы, земли, дымка. Сердце заколотилось.
— Завтрак, – возгласил Деган.
Я вскинул голову:
— Чего?
— Я решил, что ты задолжал мне завтрак.
— Да ну?
Деган покосился и молча выставил три пальца.
— А, ты об этом? Ну да, тогда заслужил.
Деган фыркнул. Ателя Улыбашку выследил я. Вот только ходил он не один, а с тремя амбалами. Мне было с ними не совладать, а Деган их раскидал как котят. Без него я бы с той площади живым не ушел, а Улыбашка так бы и лыбился.
— Спасибо, – добавил я.
Я редко благодарю, хотя Деган мой друг. Ему эти слова без разницы – что сказал я их, что нет. Мы с ним давно вместе и много чего повидали на этих улицах, чтобы тратиться на любезности.
Деган пожал плечами:
— Тоска была, а не ночь. Мне хотелось размяться.
Я улыбнулся и только закинул в рот зерна, как от склада донесся приглушенный крик. Мы с Деганом глянули по сторонам, но воплей Ателя никто не слышал – или, по крайней мере, не горел желанием разобраться, в чем дело. Затем наступила тишина, и я содрогнулся.
Я собирался подержать зерна во рту и в предвкушении эффекта насладиться биением сердца, но вместо этого взял и разгрыз. Рот наполнился горько–сладким вкусом с дымком. Я быстро разжевал, проглотил и стал ждать прихода.
Накрыло быстро – как‑никак, чистый ахрами. Я только что спал на ходу – и мигом ожил. В голове развиднелось, словно кто‑то повымел из нее паутину. Да и напряжение спало. Спина расслабилась, перестало давить на глаза. Усталость никуда не делась, и пробежки по городу придется отложить, но измочаленным я себя больше не чувствовал.
Так что я выпрямился и поработал плечами. Я снова был спокоен, пульс выровнялся, глаза обрели прежнюю остроту.
Запихивая кисет за пазуху, я встряхнул его. Зерен осталось мало. Надо будет пополнить запасы.
Мы расслабились и приготовились ждать, сколько нужно. На складе снова завопили, но город оживал, и крики звучали глуше.
Действие ахрами стало ослабевать. Тут из склада вышел подручный Хряся и поманил меня. Когда я добрел до Хряся, тяга сошла на нет и я пришел в скверное настроение.
— Ну? – спросил я.
Хрясь мыл руки. Он споласкивал их до локтей в большом ведре, стоявшем на ящике.
— Вызнали имечко.
— И что?
— Приятно освежиться после долгих трудов. – Хрясь кивнул на ведро. – А то разогреваешься. – И он покосился на меня. – Сразу начинаешь ценить простые радости и удовольствия. Разве нет?
Я молчал. Понятно, куда он клонит, но пусть скажет сам.
— Соколики[1], например, – сообщил Хрясь. – Соколики – радость простая.
— Да неужели?
Он кивнул.
— Вот тебе что‑то нужно, ты отсыпаешь соколиков и – р–раз – получаешь о чем просил. Чем нужнее, тем больше платишь.
Я тоже кивнул. Так и знал, Хрясь задумал меня развести.
— Проще некуда, – сказал я. – Вот только мы уже договорились о цене.
Хрясь замер над ведром. Я обратил внимание на красноватый оттенок воды.
— Я занимался им дольше, чем ожидал, – отрезал он. – И мне сдается, что ежели человек так упорствует, то слово его стоит дороже. Такие, как Атель, не упираются из чистого упрямства.
И он провел по воде пальцем.
— Хочешь знать, что он порассказал, – гони соколиков сверху.
— А иначе?
— Иначе он больше никогда и никому ничего не скажет, а имя останется при мне.
— Понятно.
Хрясь довольно осклабился:
— Вот и умница.
Он наклонился, чтобы умыть лицо.
— Еще бы, – согласился я.
Ухватил его за загривок и сунул головой в воду. И придавил как следует одной рукой, другой придерживая заходившее ходуном ведро.
Обычно я не против пересмотра условий – да к черту; с такими, как Хрясь, иначе никак. Круг всегда норовит отжать соколиков побольше. Но можно это делать по понятиям, а можно не по понятиям. В первом случае положено проявить уважение и соблюсти взаимный интерес. А во втором борзеют и выставляют всякие «иначе», если не заплатишь. Терпеть не могу накруток, когда не требую сам.
А Хрясь даже в притопленном виде вел себя шумно. Примчались помощнички – я их едва удостоил взглядом. И осадил:
— Кто первый сунется, тот покойник.
Тут они, конечно, резко приостановились: и хочется, и колется, и хозяина надо спасать, но как? Зыркали то на меня, то на Хряся, то друг на дружку.
Я сразу понял, что и не дернутся, раз стушевались.
— Валите отсюда.
Они не тронулись с места. Хрясь обмякал. Я поднял голову и посмотрел в глаза тому, что был поздоровее:
— Олени, что ли? Не знаете, кто я такой? Валите, вам сказано!
Громила втянул голову в плечи, развернулся и ушел. Второй стоял и прикидывал расстояние между нами. Я оскалился:
— Ну же, щенок! Давай, иди сюда!
Он тоже убрался.
А Хрясь тем временем дрыгался все слабее. Я вытащил его башку из воды – на чуть–чуть, буквально на полвдоха – и пихнул обратно. Потом снова вытащил и снова утопил. И так четыре раза. А потом отпустил и сделал шаг в сторону.
Хрясь рухнул на бок, прямо как был, с ведром на тыкве. Вода разлилась и вымочила его до нитки. Он отчаянно перхал, тело сотрясали конвульсии. Я опустился на колени и забрал у него кинжал. Хряся рвало водой и желчью.
— Имя, – потребовал я, когда он проблевался.
— Отвянь, паскуда, – сплюнул Хрясь.
— Это не имя, – возразил я, встал, уложил его мордой в лужу блевотины и придавил ногой, расплющив по ходу нос.
— Подумай еще.
Хрясь давился и пытался вывернуться из‑под пяты. Я убрал ногу.
— Иокладия, – прохрипел он. – Ее зовут Иокладия.
Я поднял бровь. Старинное имя. На панели такое не встретишь.
— Кто такая?
— Не знаю. Атель не сказал.
— Что у них за дела? Это она покупатель?
— Не знаю. Может быть.
— Где ее найти?
Хрясь только помотал головой.
— Ну а рака? – осведомился я. – Ты узнал, где она?
Хрясь пытался встать на карачки. Руки–ноги дрожали, однако он явно приходил в себя.
— Он только сказал… что пришлось обменяться. Вроде как неожиданно.
— И он пустил в ход мою раку?
Хрясь покивал.
Сволочь какая!
— На что он ее обменял?
— А я знаю?!
К нему вернулась злость.
— Говнюк! – зашипел Хрясь, подняв на меня взгляд. – Мелкий говнюк! Ты чего творишь? С тобой братаны за это знаешь что сделают?
В ответ я приставил ему к щеке его же кинжал. Хрясь застыл, глядя на сталь. Острая. Потекла струйка крови, а я и не нажимал.
— Не надо переводить такие дела в личную, так сказать, плоскость, – посоветовал я. – Ты хотел меня нагреть, я не дался. Ничего личного, только дело. И хватит об этом.
Я медленно–медленно отвел кинжал от щеки и приставил к горлу Хряся.
— Но если ты все‑таки приплетешь гильдию Живорезов, то это не понравится не только мне, но и Никко. А я уверен, что ты не хочешь огорчить Никко.
При упоминании Никко Хрясь побледнел. Никкодемус Аллудрус славился лютостью, которая особенно проявлялась в тех случаях, когда он считал себя обманутым. Не то чтобы кинуть меня означало кинуть и Никко, но наши интересы иногда совпадали. Не в этот раз, правда. Но я не собирался посвящать Хряся в нюансы.
— Мы пришли к пониманию? – спросил я.
Хрясь кивнул учтиво, насколько мог с кинжалом у горла.
— Ладно.
Я убрал клинок и пошел проведать Ателя, предоставив Хрясю очухиваться.
Мне, может быть, и казалось, что я обошелся с Живорезом излишне сурово, но эта мысль изжила себя при виде того, что осталось от Улыбашки. Когда я уходил, Живорез с подручными занялись ногами Ателя. Теперь передо мной лежал комок живого мяса – искромсанный, изодранный, изуродованный. Даже смотреть было больно. А самое мерзкое, Атель оставался в сознании… и смотрел на меня.
Я сдержал позыв на рвоту. Не из‑за Ателя, нет. Не хотел Хряся радовать. Сделав глубокий вдох, я пригладил усы и бородку и шагнул к бочке.
Атель дышал тяжело, в горле клокотало. Один глаз заплыл, но второй следил за каждым моим движением. Я ожидал ненависти, или гнева, или безумия, однако Атель смотрел на меня совершенно спокойно. Не потому, что обессилел от боли или близился к беспамятству, – то был бесстрастный, почти безмятежный взгляд, под которым меня передернуло.
Встретившись с ним глазами, я сразу понял: Атель Улыбашка был отработанным материалом. Страдать сильнее мы его уже не заставим и ничего из него больше не вытащим. Похоже, он и имя это, Иокладия, выболтал ненароком. А может, нам просто повезло. Его взгляд говорил, что это не повторится.
Я присел, стараясь не испачкаться в крови. Он медленно прикрыл и открыл еще не заплывший глаз. Спустя мгновение я понял, что Атель подмигивал.
Я потянулся за своим кинжалом и обнаружил, что сжимаю в руке оружие Хряся. Атель проследил за моим взглядом, потом снова посмотрел на меня. Он улыбался, когда я перехватил ему горло.
Я отошел от бочки, Хрясь со своими ребятами уже ждали. Помощник снова наполнил ведро водой. Хрясь сбросил заблеванную рубаху, явив бугрящиеся мускулы и паутину старых шрамов. С головы и груди все еще текло.
— Глупо сделал, – сказал Хрясь.
Хрустнул сустав.
Я ничего не ответил – только положил ладонь на гарду рапиры и развернул голубоватую сталь к свету. Бравада, и ничего больше – против троих мне не сдюжить. Если повезет – продержусь, пока не подоспеет Деган.
Хрясь проследил за движением и улыбнулся:
— Дрожишь? И правильно, да только дело не в купании. – И он ткнул пальцем мне за спину. – Я про твое мясо у бочки. Зря ты его мочканул – я бы больше вытянул.
— Он выдохся.
— Это ты так думаешь. А я говорю, что нет. – Хрясь прицокнул языком и сплел пальцы. – Расход материала. Он бы запел, мясо такое, – (хрусть), – пока не вышла бы музыка.
— В музыке упражняйся без меня.
Что я ему, объяснять буду, как Атель на меня посмотрел? Хрясь обожал свою работу и не признал бы, что потерпел поражение.
— Приберитесь. И пусть тело найдут.
Хрясь нахмурился, но все же кивнул. Через пару дней труп Ателя попадется кому‑нибудь на глаза, и на каждой руке будет не хватать безымянного пальца. На языке улицы это значит: «Продал своих». Давным–давно в империи отрубали ворам большой палец. Теперь мы, воры, рубим пальцы своим и метим их как предателей. Кто сказал, что мы не учимся у приличных людей?
Я отошел, а Хрясь и его ребята направились к трупу. Я проследил за ними – мало ли, вдруг набросятся, – а потом вернулся к тому месту, где мы с Хрясем «беседовали». Вещи Ателя кучей лежали в луже воды. Я поднял мокрые тряпки и подержал на вытянутых руках, чтобы стекло.
Фонарь они забрали. На ящике теплилась свечка. Я разложил вещи Ателя там же и стал смотреть на пламя, раздумывая.
Ночное зрение – это и благословение, и проклятие. Да, я хорошо вижу в темноте. Почти как кошка. В глухом проулке, на крыше, при слежке во мраке ночи сей странный дар моего отчима, Себастьяна, часто оказывался благом. Но сейчас естественный свет был опасен: один неосторожный взгляд – и я на время ослепну. Мое ночное зрение могло обернуться неприятностями.
Поэтому я медлил, боясь разоблачения. Как объяснить, зачем я копался в Ателевых вещах в полной темноте? Нет, карты лучше не раскрывать. Из всех, кого я знал, в темноте ориентировался лишь Себастьян, который отказался от своего дара в ту ночь, когда провел ритуал и передал его мне. С тех пор прошло много лет, я посвятил в тайну только троих и не собирался вводить в этот круг избранных Хряся с его подручными.
Нет. Я был бы рад отойти в темный угол и посмотреть, как засветятся слабым янтарным светом вещи Ателя, но не хотел рисковать.
Я поднес свечку к вымокшим тряпкам. Уже обыскивал, но не особо тщательно. Я больше надеялся на допрос. Теперь мне остались только имя и хладный труп контрабандиста.
Начал я с одежды – отжал ее и принялся ощупывать: не зашито ли чего в прокладке шва, нет ли потайных карманов. Простучал на предмет тайников каблуки. Ничего. В кошельке нашлась мелочь: три медные совушки, серебряный соколик и поцарапанный свинцовый ромб. Знак паломника времен моего деда. На нем были выбиты три символа императора, по одному на каждое воплощение. Владелец жетона, кем бы он ни был, совершил полное имперское паломничество – немалый подвиг, добрая тысяча миль. Теперь ходили другим путем, так как маршрут сместился императорским указом из‑за пограничных войн, и такие знаки стали редкостью. Я ссыпал монеты в кошель – пусть достанутся Хрясю с ребятами, а ромб забрал себе.
Содержимое наплечной сумки тоже не изменилось: трубка, две тонкие свечки (сломанные), кожаный кисет и кусок заплесневелого сыра. Я решил идти до конца, разобрал трубку и раскрошил сыр. И высыпал все из кисета на ящик. В трубке обнаружилась одна зола, сыр давно высох, а в кисете я нашел мелко нарезанный табак и три узкие, перекрученные полоски бумаги – фильтры для трубки.
Вывернув сумку наизнанку, я прощупал подкладку и для очистки совести распорол швы.
Ничего.
Проклятье!
Я прислонился к ящику и уставился во тьму. За моей спиной подручные Хряся ворчали и ругались, волоча что‑то тяжелое. Вероятно, труп Ателя. Потом меня кто‑то позвал.
— Дрот?
Это был Деган.
— Я здесь, – откликнулся я.
Он долго пробирался во мраке, наталкиваясь на бочки и ящики. Потом я увидел, что вместе с ним приближается какое‑то свечение. Наверное, он прихватил фонарь из тех, которыми пользовался Хрясь. Я зажмурился и быстро повернулся спиной, хотя глаза успело обжечь. Здесь было достаточно темно даже со свечкой, чтобы включилось ночное зрение.
— Ну что? – спросил он, подойдя поближе. – Узнал что‑нибудь?
— Имя, – ответил я, усердно моргая; глаза негодующе полыхнули болью в последний раз и вернулись к обычному зрению. – Иокладия.
— Старинное, – заметил Деган.
Я согласно кивнул.
— Знаешь кого похожего?
— Не, не слышал.
Я снова кивнул. Хорошего понемногу.
Деган ждал, я помалкивал.
— Скажи, что это не все, – подал он голос.
— Это все.
Деган поставил фонарь на ящик и потер переносицу.
— Вечная история. Почему с тобой не бывает иначе?
— Может, везет?
Деган не улыбнулся. Я вздохнул и взял фонарь.
— Уходим, – сказал я, разворачиваясь. – Пахнет, как…
И застыл на месте.
— Вот черт!..
Рука Дегана неуловимым движением скользнула к мечу.
— Что стряслось?
Я поставил фонарь обратно на ящик и наклонился. На обрывке бумаги, скрученном для фильтра, было что‑то нацарапано. Какой‑то рисунок.
Я поднял бумажку и аккуратно расправил. Нет, это не шалости освещения. Чернилами был выведен символ «пистос», а рядом – куча других, произвольно намешанных. «Пистос» значит «реликвия». А рядом символ «иммус», означавший «император».
Деган заглянул мне через плечо, всмотрелся в каракули.
— И правда везет, – хмыкнул он.

2 

Я держал бумажку под углом и подальше, чтобы лучше видеть на солнце, которое светило в спину. Клочок шириной с безымянный палец и чуть длиннее ладони испещряли тонкие линии, странные углы, точки и загогулины, но только левую половину. Правая оставалась чистой. Среди них затесались символы «пистос» и «иммус». В остальном это смахивало на следы мух, вылезших из чернильницы.
— Тележка, – донесся справа голос Дегана.
Я поднял взгляд и чуть не врезался в тележку булочника. Я шагнул в сторону, но поздно – задел ее бедром. Буханки и булки подпрыгнули, а пекарь нахмурился и проверил, не слямзил ли я чего.
— Странно, что ты меня предупредил, – заметил я, когда поравнялся с Деганом, потирая ушибленное место.
— Не хотел, – отозвался Деган. – Но пожалел булочника. Не стал ради забавы портить ему день.
— Знаешь, что про друзей говорят?
Деган рассмеялся.
Мы шли через Длинный кордон. Малые доки и склады остались далеко позади, и в воздухе еще витал запах моря, но с каждым шагом усиливался земной, который источался уличной грязью, взопревшими работягами, женщинами, спешившими к фонтанчикам для питья, и, разумеется, свежим хлебом. Ватаги детей лавировали между тележками и путались под ногами, добавляя суеты и без того запруженной улице. Я заключил, что примерно четверть из них занималась серьезным делом: воровали с прилавков, срезали кошельки и выслеживали жертв для старших товарищей.
Здесь проходила граница владений Никко, а также моих; то и дело попадались члены Круга: вот Щипунья с ловкими ручками и крохотным острым ножиком; вот Хвосторез в обязательном длинном плаще, чтобы прятать мечи и шпаги, похищенные с чужих поясов. А вот и Болтун – надувала, мастер заговаривать зубы и обирать дурачье, а также масса прочего жулья. Повсюду сидели и трясли чашками для подаяния Мастера–Чернецы, выставившие перед Светляками свои фальшивые увечья. Иные украдкой кивали мне, но большинство занималось делом и ни на что не отвлекалось. Я поступал так же.
Деган откашлялся.
— Ну?.. – молвил он и показал на бумажку, которую я так и держал.
— Ум за разум заходит, – буркнул я, свернул ее и сунул в кисет с ахрами. – Может, код. Может, шифр. А то и вовсе, черт побери, простая бумажка для трубки…
— Простая бумажонка, на которой помянута имперская реликвия? – усмехнулся Деган. – Обалдеть можно.
— Там написано «император» и «реликвия». Но это еще никак не «имперская реликвия».
Деган лишь выразительно промолчал.
— Ну ладно, – сдался я. – Я тоже не верю в такие совпадения. Но тут одно действительно непонятно…
— Только одно?
— По–настоящему непонятно только одно, – настойчиво повторил я. – С чего вдруг Атель так уперся?
— Ах, это, – сказал Деган.
— Вот именно.
Охота за реликвиями считалась делом небезопасным даже по нашим меркам. В империи не жаловали граждан, которые крали святыни, не говоря уже о сбытчиках краденого. С ними, если ловили за руку, не церемонились. Это считалось менее тяжким преступлением, чем покушение на убийство императора, но более серьезным, чем осквернение императорской гробницы. Профессионалы знали, что ждало их в случае поимки, и снисхождения не чаяли.
Отчасти поэтому я старался с ними не связываться, но Атель превратил это ремесло в искусство. Он прославился тем, что нашпиговывал колбасные кишки молитвенными свитками, заливал оливковым маслом и провозил в кувшинах святую воду, а кушак от ризы наматывал на голову, как тюрбан. Но он предпочел спалить древний, четырехсотлетний трактат о божественности императора, чем отдать его Кающимся Братьям – имперским сыщикам, охотящимся на святокупцев. Атель умел рисковать, но никогда не делал этого понапрасну. И очень хорошо знал, что почем. Зачем он уперся так, что даже Хрясь его не расколол?
— Почему Атель молчал? – произнес я вслух. – Какой в этом смысл?
— Деньги? – предположил Деган.
Я помотал головой:
— Реликвия ценная, но Атель, как только мы его взяли, сразу понял, что ему конец. Так зачем молчать? Мертвому соколики ни к чему.
— Может, из мести?
— В смысле?
— Ты все равно его кончишь – зачем колоться? И он подумал: все равно помирать, так пусть хоть утрутся напоследок.
— Это не похоже на Ателя, – возразил я.
— Будет похоже, Дрот, когда приставят нож к горлу.
— Может быть, – сказал я, – но Хрясь его так обработал, что не до мести. Терпеть такую боль из мелочности? Не знаю, не знаю.
— Если человек мелочный – вытерпит.
Я вспомнил предсмертный взгляд Ателя.
— Нет, он был далек от мелочности, – проговорил я.
Деган вздохнул:
— Ну ладно. А как насчет верности?
— Он же из наших! – расхохотался я.
— Я знал пару человек, которые умели держать слово, – покосился он на ходу. – У некоторых это даже в привычку вошло.
— Им же хуже, – парировал я сухо.
И поискал глазами Кентов. Найдется ли хоть один, кто сунется под нож за товарища, не говоря уж о местном Тузе? И выдержит все, как выдержал Атель?
Давным–давно – возможно. Во времена Короля–Тени. Когда во главе Круга стоял Исидор и власть его над преступной империей, что тенью расползалась под империей настоящей, была абсолютной. О том, как он выковал из нашего отребья и мелких царьков железную организацию, ходили легенды. С каждой кражи он получал долю; не было аферы, в детали которой он не вникал; не было предателя и врага, которые не поплатились. Брат не крадет у брата, сказал Исидор, и так оно даже и было, пока нас не заметила империя – точнее, император.
Император Люсиен относился к власти с маниакальной ревностью. Стерпеть, что кто‑то покусился на королевство – пусть даже теневое – в пределах его личной империи, он не мог. Всякая власть исходит от императорского престола, а присвоить себе власть меньшую без разрешения высшей есть покушение на право самодержца. И вот старевшее воплощение владыки создало орден Белых Кушаков, ищеек, подчиненных лично ему. Золотые Кушаки, гвардия, и Кушаки Черные, легионеры, у него уже были. Эти Белые наводнили улицы Илдрекки, ведя за собой имперских легионеров. Кентов вешали скопом, и виселицы напоминали яблоневые сады. Те, кому не нашлось веревки, валялись на улицах. Выреза́ли целые семьи – за то, что кто‑то из домашних жил по законам Исидора внутри империи. Исидора возили по улицам и кромсали день и ночь напролет. А имперские маги не давали ему умереть – чтобы все смотрели и мотали на ус.
И это возымело успех. Прошло двести лет, а Круг оставался раздробленным. Короля сменили мелкие паханы, постоянно воевавшие друг с другом. Даже Серые Принцы были слабым подобием Исидора, хотя давно стали фигурами легендарными, благо под их рукой собирались целые теневые армии, им подчинялись люди в десятках преступных обществ – выполняли приказы, принимали заказы и отчитывались перед своими покровителями. Никто не знал, сколько дел совершалось по их воле и сколько отстегивалось в их многочисленные фонды, но никто и не сомневался, что их власть велика. Серые не контролировали определенную территорию, и даже штаб–квартир у них не водилось. Но каждый из нас слышал их имена: Тень, Госпожа Танца, Клешня, Одиночество, Дудочников Сын, Щур и Щиток. А также знал, что лучше держаться от них подальше.
И все же изобретательные и могущественные Принцы не шли в сравнение с Исидором – жалкие тени, зыбкие отражения. Ни гордости, ни центрального руководства у Круга не осталось. Поэтому я подумал: нет, нашему брату не выдержать допрос Хряся из чувства верности или чего‑то подобного. Процент не заплатят, а прочее никого не интересует – кроме, похоже, Ателя.
— Ладно, – сказал я. – Допустим, что Атель действительно молчал из чувства долга, хотя я лично в это не верю. Но предположим. Тогда остается вопрос: кому он был верен? Он же контрабандист. На себя работал. Ради кого контрабандист пойдет на такие пытки?
— Ради Иокладии?
Опять это имя. Я раздосадованно помотал головой:
— Ну, возможно. Но кто она такая? Уж точно не Тертый Калач, иначе мы бы о ней слышали.
— А кто тебе сказал, что она из Круга? У Ателя могла быть другая причина.
— Да, и серьезная, раз он продержался у Хряся целую ночь.
Какое‑то время Деган смотрел себе под ноги.
— А может, родственница? – предположил он наконец.
— Родственница? Ателя? В смысле – сестра или что‑то вроде этого?
— Или мать. Или возлюбленная.
Я помотал головой.
— Да нет, чепуха.
— Ну для тебя‑то – конечно.
Я хотел огрызнуться, но прикусил язык и вымученно пожал плечами. Нет, меня так просто не возьмешь. Если Деган желает поговорить о моей сестрице, то пусть, черт его дери, сам потрудится назвать ее имя. Я – не буду. И вместо этого я произнес:
— Ты вроде говорил, что я тебе завтрак должен?
— Меняешь тему?
— Нет, долги отдаю.
— То‑то же, – улыбнулся Деган.
Я быстро прикинул:
— Сегодня День Сокола. Значит, пора наведаться к Мендроссу.
Деган поглядел на небо.
— Не рановато для визитов?
— Часов на восемь, – согласился я. – Но я тут понял, что людей надо время от времени удивлять, чтобы не расслаблялись. А с утреца и товар посвежее.
До площади Пятого Ангела мы добрались буквально за полчаса, если не быстрее. Здесь раскинулся базар áрииф – лабиринт лотков, навесов и толп на пятачке вдвое меньше нужного. Рынок славился дешевизной и вкуснейшей уличной едой. Над площадью висела густая кисея из дыма и пыли, волнами колыхался зной. Под этим мутным покровом пестрели навесы, в чересполосице света и тени ярко вспыхивали краски, сновали покупатели, и этот шумный базар был отражением империи, многолюдной и разношерстной, где собрались все: от коренных илдрекканцев, охочих до дешевизны, до беженцев с джанийской границы.
А над толпой нависал покровитель площади – Ангел Элирокос. Когда статую Простителя устанавливали на ее верхотуре, она, должно быть, радовала глаз тонкой работой и красками. Но прошли века, и краска облупилась, обнажив серый мрачный камень; одна рука давным–давно отвалилась, зато другая до сих пор традиционно указывала на север. Если бы не изображения спасенных душ подле пьедестала, старина походил бы на увечного попрошайку.
Мне эта статуя всегда нравилась.
Мендросс со своим лотком расположился у самого пьедестала Ангела, где заканчивалась тень. Когда мы подошли, он объегоривал покупательницу. Пока они пререкались, мы с Деганом принялись угощаться всем подряд. Мендросс воспринял это как должное, но женщина возмутилась:
— Так вот почему ты такую цену ломишь! Чтобы дружков задарма кормить?
Мендросс сердито зыркнул на нас из складок и щек, а к ней обратил сахарную улыбку:
— О нет, сударыня! Эти милые люди просто снимают пробу для своего господина, почтенного Пандри, шеф–повара Внешнего имперского Двора!
Та смерила нас взглядом и не прониклась. Я хорошо ее понимал: ночь выдалась бурной, но я сомневаюсь, что нас даже в лучшем виде подпустили бы ко Двору, не говоря уже о кухне.
— Тьфу! – Она плюнула и пошла прочь.
Деган зачерпнул горсть великолепной горной земляники и попробовал.
— Шеф–повару понравится, Дрот. – Он смолотил еще одну ягоду. – Да скользнут они беспрепятственно по его трижды благословенному пищеводу!
— Вовремя, ничего не скажешь, – буркнул Мендросс. – Я ее почти уболтал.
Я небрежно отмахнулся и подступил к нему ближе. Нас разделяла только корзина с фигами.
— Не скули, получишь ты свои чертовы две совы.
— Четыре. И ты пришел рано.
— Три. И да, я пришел рано.
— Стой здесь. Я не успел подготовиться.
Торговец пошел вглубь лавки и начал имитировать поиски. Я забавлялся тем, что кидал фигу за фигой базарным оборванцам. Деган молча ел и наблюдал за толпой.
Мендросс вернулся.
— Э–хе–хе, – пропыхтел он. – Дела‑то идут из рук вон плохо…
И сунул за большую бутыль маленький кошелек. Я взял его не спеша, давая время соглядатаям убедиться в состоявшейся передаче.
— Кому сейчас легко? – отозвался я. – Ничего личного.
Мендросс опять посмурнел:
— Да, конечно. Ничего личного, только бизнес.
Он сплюнул на сторону.
Кошелек был набит не монетами, а камешками и фруктовыми косточками. Это делалось для отвода глаз, если кто‑то из Круга полюбопытствует. И разговор велся ради того же. На самом деле Мендросс был Ухом и работал на меня.
Я улыбнулся его спектаклю и потянулся к финикам. По ходу осмотрелся: никто не задерживался у лотков дольше, чем было нужно, а потому я коротко кивнул торговцу, словно финики похвалил. Тот склонился над прилавком и принялся перекладывать апельсины. Наши лица сблизились.
— Никкодемус хочет тебя видеть, – сообщил Ухо, чуть шевеля губами.
— Зачем?
Мендросс покачал головой и отложил в сторону подгнивший апельсин.
— Не знаю. Вызывает, и все.
— Как срочно?
Он чуть пожал плечами.
Я задумался. Никко мог вызвать меня для чего угодно – пресечь какие‑то слухи, а то и взяться за новое дело. Так или иначе, до дома и кровати я доберусь не скоро, а мне туда хотелось отчаянно.
Я вздохнул и взял апельсин. Мне нужно выспаться. Не хочу я ни слухи пресекать, ни Кентов видеть.
— Значит, о важности ничего? – спросил я.
— Ничего.
— Ладно. – Я проткнул кожуру ногтем. От острого сладкого запаха защекотало в носу. – Передай, что мне нужно… нет, я должен закончить одно дельце. Приду вечером, как все улажу.
Ответ не блестящий, но задницу я прикрою, пока не дойду до Никко.
Мендросс проводил апельсин преувеличенно горестным взглядом и кивнул, как бы смиряясь с потерей. В переводе это означало: доложу. Я с трудом подавил улыбку – Мендроссу на сцену надо с таким талантом.
— Еще новости есть? – спросил я.
— Разборки в Десяти Путях.
Я фыркнул:
— В Десяти Путях вечно разборки.
Это была дыра, которую никто толком не контролировал. Никко имел там небольшой интерес – как и несколько других Тузов.
— Давай угадаю: пара бригад порезвилась на чужой территории и ощипала кого‑то из клиентов Никко. А теперь этот клиент жалуется, потому что платил за крышу. Так?
Мендросс бросил перекладывать апельсины и уставился на меня:
— Драки не было, но в целом ты прав. Зачем я рассказываю, если знаешь?
Я криво усмехнулся. Как не знать – сам оттуда. Из Десяти Путей.
И я оторвал от апельсина несколько долек. По ладони потек сок.
— Еще что‑нибудь?
Мендросс наклонился над горкой фиников.
— Люди болтают, – прошептал он, – что Никко пасут.
Я застыл, не донеся дольку до рта. Там разом пересохло.
— Пасут?
Это плохо. Шпионов никто не любит, но Никко они приводили в поистине небывалую ярость. Достаточно было намека на то, что кто‑то из Тузов заслал к нам крота, – и все, Никко шел вразнос. А когда Никко шел вразнос, он камня на камне не оставлял, пока не находил гада, – ему хватало слуха или намека.
В такой обстановке под подозрением мог оказаться любой, даже люди вроде меня, которые отслеживали сплетни и стукачей.
— И громко поют?
— Пока тишком.
— А кто погнал волну?
Мендросс пожал плечами:
— Кто‑то кому‑то сказал, что кто‑то еще говорил, будто его дядя знает Резуна, который как‑то подслушал, как муж сестры говорит какому‑то парню…
— Это не тишком, – с облегчением выдохнул я. – Это, зараза, почти молчком.
— Думай что хочешь, но слух уже пару дней как ходит. Ты меня знаешь: если люди болтают один день, другой, то я докладываюсь.
Я одобрительно кивнул и закинул апельсиновую дольку в рот. Громко или тихо, но слух пошел и рано или поздно может дойти до Никко. А если он взбесится, то плохо придется всему и всем, в том числе моему душевному здоровью. Но главное – промыслу.
— Ты не слышал, чтобы заваривалось что‑то крупное? – спросил я.
— Нет, – покачал головой Мендросс.
— Может, прибили какую шишку?
— Не было, нет.
— Чужаки к нам не лезли? На территории Никко все путем?
— Вроде да.
— Вот и я ничего такого не слышал, – подытожил я. – И потому думаю, что это пустая болтовня. Шпика слишком трудно подрядить, чтобы размениваться на мелочовку, а ничего другого не происходит. Шпику незачем палиться на ерунде.
— Может, он лажанулся на ровном месте? – предположил Мендросс.
— В таком деле не лажают. Не забывай, что речь идет об организации Никко. Любой шпион, ежели он не совсем придурок, будет сидеть тише воды ниже травы. Да к черту, я Никко сведения сливаю, а сам дрожу, как представлю, что будет, если он что‑то унюхает!
Мендросс подумал и пожал плечами:
— Тебе видней.
Еще бы! Конечно видней. Но Мендросс был прав в одном: на такое нельзя закрыть глаза. Я еще раз окинул взглядом базар и принял решение.
— Может, все это пустое. Или подстава, – проговорил я и съел еще дольку. – Может, кто‑то сводит старые счеты.
Или готовится начать войну за власть. Смятение в рядах – отличный отвлекающий маневр.
— Пусти слух, что все это чушь собачья. Если заткнутся – отлично. А если нет – дай мне знать.
Черт, лучше бы заткнулись, иначе мне придется искать источник, пока не дошло до Никко.
— Я постараюсь.
И Мендросс передал мне остальные новости, пока я заканчивал завтрак. Что‑то я отложил на потом, но большая часть была ерундой. На улицах не происходило ничего особенного.
Разговор подошел к концу, и я демонстративно вытер пальцы о полотенце, свисавшее с лотка.
— Рицце поклон, – сказал я, взял фигу и взвесил ее на ладони.
Мендросс довольно кивнул и отступил на шаг. Я поднял руку и запустил в него фигой. Она пролетела в паре дюймов от лица.
— И больше не пудри мне мозги! – рявкнул я, чтобы все слышали.
Мендросс угодливо согнулся и забормотал извинения. Мы с Деганом развернулись и пошли прочь. Я напустил на себя наглый и развязный вид.
Едва базар остался позади, я перестал выступать гоголем и взял черепашью скорость.
Деган зевнул и почесал подбородок.
— У тебя еще есть дела?
Я посмотрел на небо. Солнце стояло вызывающе высоко – четыре часа как взошло. Мне очень хотелось заползти в темную нору, но предстояло встретиться с одним человеком, и сейчас наступило самое время.
— Ага, – отозвался я. – Дела еще есть.
— Я тебе нужен?
— Нет.
— Ну и отлично, я все равно бы не пошел.
— Тогда, пожалуй, нужен.
— Не борзей.
И Деган, не дожидаясь ответа, смешался с толпой и почесал к дому. Клянусь, он еще и насвистывал. Урод!
Я посмотрел ему вслед и пошел в противоположную сторону. Мне нужно было поговорить о клочке бумаги.

3 

Балдезар был Фальшаком, то есть читал и писал на старинных и современных языках, а также был мастером по изготовлению подделок и копий. Еще он числился главным писцом и держал лавку в квартале, граничившем с моим собственным. Работал он с размахом: в мастерской под его беспощадным надзором трудилось с дюжину учеников и поденщиков. Балдезар ни за какие деньги не разглашал содержание вверенных ему документов, но с удовольствием подделывал и копировал все, что приносили.
В лавке было светло, все занимались делом. Окна нараспашку, панели крыши тоже раздвинули, впуская солнечный свет. Этаж был занят высокими конторками – большей частью с оригиналами и копиями, но за некоторыми налоями шла работа штучная. Там корпели над бумагами самые умелые писцы и иллюстраторы. И каждая страница, каждая строчка могла бы войти в историю искусств.
Я глубоко вдохнул, смакуя запах чернил, краски, бумаги и мела. Вот он, любимый аромат знания, истории. Неважно, что там копировали – сказания или описи. По мне, так воздух этой лавки пропитался подлинным волшебством.
— Что‑то ты рано, Дрот, – сказали рядом.
Я обернулся: ко мне направлялся Ликоннис. В пухлых лапах зажат пергаментный свиток, а в глазах – добродушная усмешка. Ликоннис был выше меня – дело нехитрое – и сложением больше смахивал на фермера, чем на писца. Широкие плечи, толстые руки и ноги, короткая шея и приветливое, располагающее лицо. Мне всегда становилось неловко в его присутствии. Я не привык иметь дело с кристально честными людьми.
— Не выспался? – спросил поденщик.
— А что, заметно?
— Боюсь, что да. – Ликоннис махнул в сторону своего стола, находившегося в задней части мастерской. – Хочешь, табурет придвинем, я как раз очередную главу закончил.
— Про Четвертое Регентство?
— А какую же еще?
Я облизнулся – соблазнительно. Очень. Четвертое Регентство – тот самый период в имперской истории, когда легенда смыкалась с реальностью. Именно тогда очередное воплощение Стефана Дорминикоса оказалось под вопросом, а душевное здоровье императора впервые пошатнулось.
К тому времени император правил уже лет двести – в той или иной инкарнации. Конечно, не сравнить с шестисотлетним юбилеем, который мы недавно отмечали в Илдрекке, но и тогда уже воля Ангелов проявилась четко и ясно: вот избранный, который будет вечно возрождаться как наш император. Точнее, он представлял собой Вечный Триумвират, ибо душу правителя разъяли на три части и он мог возрождаться в одном из трех: Маркино, Теодуа и Люсиене. Одно воплощение сменяло другое раз в поколение и так хранило покой империи. Так повелели Ангелы, и быть посему.
Но это не означало всеобщей радости.
Как все мы, Стефан Дорминикос родился обычным смертным, и люди помнили об этом. И если человек родился и даже возродился, то разумно было предположить, что он мог и умереть. И Стефан умирал – даже несколько раз. Вот почему императоры назначали Регентов, которые правили страной после смерти очередного владыки и до того, как обнаруживали его новое воплощение. Во Второе и Третье Регентства императора долго не было из‑за придворных интриг и прочих грязных махинаций. Тем не менее с Четвертым Регентством вышло иначе: случилось моровое поветрие, унесшее жизни двух воплощений Стефана – одного за другим. Никакого насилия, оба умерли от естественных причин, но и к такому империя была подготовлена. Тем удивительнее был последовавший хаос.
Поскольку два воплощения Стефана умерли, кто‑то – никто не знал, кто именно, – задался вопросом: а что, если погибнут все три? Возможно ли возрождение? Известно, что всякий раз, когда император умирал, его новое воплощение уже здравствовало в каком‑то уголке империи, за исключением самого первого раза, когда скончался и отошел к Ангелам собственно Стефан. В священных императорских писаниях намекалось, что если император исчезнет с лица земли, то жди беды, но никто не знал, как толковать эти строки – как апокриф или пророчество?
Естественно, нашлись желающие выяснить. К несчастью для Стефана, эта мысль посетила его Регентов.
Так начались войны эпохи Регентства: восемьдесят лет и один год игры в кошки–мышки между узурпаторами и многочисленными воплощениями Стефана Дорминикоса. Люсиен умирал дважды – сначала от чумы, потом от ножа в спину. Маркино скончался от той же чумы, что и Люсиен, еще в колыбели. Теодуа зарубили, когда он повел армию на Илдрекку. На шестьдесят четвертом году Четвертого Регентства наместники объявили, что в живых не осталось ни одного воплощения Дорминикоса.
Императоры почили в бозе.
А через семнадцать лет Маркино доказал их неправоту и вырос словно из‑под земли, да не один, а с армией, представьте себе, Джана. Дальше началось самое интересное.
— Ты уже дошел до времени Очищения? – спросил я.
По пути из Джана в Илдрекку Маркино приказал войскам уничтожить изображения своих прежних воплощений – все до единого. Он назвал это «очищением» храмов: дескать, после регентских войн стране необходимо начать все с чистого листа. Другим его ипостасям происходящее не понравилось. Они не хотели быть стертыми без их ведома. Это положило начало многовековому раздору между воплощениями императора. Ликоннис как‑то обронил, что обнаружил новый источник, способный пролить свет на подлинную историю того времени, но не стал особо распространяться.
Вот и сегодня он предпочел держать язык за зубами. Ликоннис изобразил хитрую улыбку – по крайней мере, попытался. С таким лицом лучше и не пробовать.
— Не скажу, – заявил он.
— Еще бы ты рассказал.
Я мог поднажать, благо Ликоннис обожал распространяться о своей работе, но не стал. Вместо этого я вздохнул:
— Увы, мне бы очень хотелось прочесть, но я пришел к твоему хозяину. По важному делу.
Лицо Ликонниса затуманилось.
— В таком случае, не смею мешать.
Он не вникал в детали наших отношений с Балдезаром, но был достаточно смышлен, чтобы понимать – меньше знаешь, крепче спишь.
Я прошел через всю мастерскую и стал подниматься по узкой винтовой лестнице на галерейку. Балдезар ждал меня наверху.
— Юный Ликоннис не одобряет твое ремесло, – увы, нет у вас тут взаимности… – просипел Балдезар, и каждое слово казалось сухим и хрупким, как окружавшие нас пергаменты.
— Скорее, твое сотрудничество, – отозвался я.
— Наверняка.
Главный писец развернулся и медленно пошел к дверям в свой кабинет.
— Но поскольку мнение подчиненных мне абсолютно неважно…
Фраза слетела на пол незаконченной, и Балдезар перешагнул через нее.
Я быстро оглядел накопленные материалы. Тома и свитки заполняли каждую щель между окнами галереи, а полки высились до потолка. Многие представляли интерес лишь для писцов, однако здешнее собрание историй и рассказов неодолимо притягивало меня – их хватило бы на века. Балдезар давал мне книги на дом, но с неизменным ворчанием и за большие деньги.
— Ничего не трогать, ничего с полок не снимать, – мрачно предупредил он.
— Следи за базаром, Фальшак, – ощерился я.
— Как не следить? Это моя работа. А у тебя другая, господин домушник.
— Я уже сто лет по хатам не шарюсь.
Балдезар фыркнул, но возражать не стал.
И мы прошли в его кабинет. Главный писец принял позу монарха за огромным письменным столом, а я устроился в тесном кресле напротив. Ставни открыли, было солнечно, однако стеклянные окна держали затворенными, чтобы уберечься от пыли и уличного шума. В каморке было светло, тепло и уютно. Я не оценил атмосферы, раззевался и громко чихнул.
Солнечный свет бодрит или хотя бы оживляет, но Балдезару он лишь заострил лицевые углы. Заляпанная чернилами туника топорщилась так же, выдавая кожу и кости под ней. Балдезар изучал меня из‑под полуопущенных век.
— Надеюсь, ты пришел не насчет заказа, – строго заметил он. – Я же говорил: будет готово только на следующей неделе. Мне еще льняной бумаги не прислали с мельницы.
Я отмахнулся:
— Нет, я не за этим. Спешить некуда.
Речь шла о ксиве для сестренки, но той не вредно и подождать. Может, научит терпению, хотя вряд ли.
— Меня интересует твое мнение по поводу одной вещи.
Писец кивнул, будто понял с полуслова. Возможно, так оно и было. В конце концов, это был Балдезар.
Я порылся в мешочке с ахрами и вытащил клочок бумаги из кисета Ателя.
Брови Балдезара взметнулись домиком. Потом опустились.
— Позволишь?
Он потянулся паучьими пальцами. Я передал ему бумажку, и он поднял ее к свету.
— И в чем вопрос? – спросил он после долгой паузы.
Бумажку я дал, но все равно колебался. Чутье подсказывало, что чем меньше людей знало об этом деле, тем лучше. Мне пришлось напомнить себе, зачем я сюда явился.
— Надеюсь, что это шифр и ты его знаешь, – ответил я.
— Шифрованное послание?
Я кивнул.
— Где ты это взял?
Я красноречиво промолчал, смерив Фальшака взглядом.
— Я спрашиваю только потому, что происхождение документа поможет…
— Неважно, где взял, – отрезал я. Уставши, я теряю всякое терпение. – Важно твое мнение.
— Понятно. – Балдезар задумчиво потер бумажонку меж пальцев. – Ты знаешь, что это за клочок?
— Гнилой базар, Фальшак, и харэ́ сепетить, Тертого из себя не строй.
Балдезар брезгливо скривился:
— Дрот, я знаю арго, но слышать его не желаю. Будь так добр, выражайся на приличном имперском или проваливай.
Я резко подался вперед в своем кресле и в последний момент удержался, чтобы не вскочить. Балдезар вытаращился, отшатнулся и чуть не опрокинулся.
А я сделал медленный глубокий вдох. И такой же выдох.
— Ладно, – проскрежетал я. – Скажу на простом и понятном имперском языке вот что: мне не нравится эта бумажка. И даже бесит. И у меня весь день пошел наперекосяк из‑за нее же, и я сильно подозреваю, что не последний. Мы оба знаем, чем это пахнет, и я настоятельно советую тебе, Балдезар, поделиться твоими соображениями. Иначе тебе не понравится не только арго.
Писец открыл рот, закрыл и кашлянул.
— Шифр, говоришь? Интересно.
Он положил бумажку на стол. Через минуту его пальцы успокоились. Балдезар повертел полоску, изучая со всех сторон, потом перевернул текстом вниз. Погладил бумагу, помычал и откинулся в кресле.
— Не знаю.
— Что?
Писец примирительно выставил ладони.
— Мне незнаком этот язык, если это язык. В значках нет никакой системы. Это не похоже ни на шифр, ни вообще на текст.
Я встал и склонился над столом.
— Вот «пистос», а вот «иммус», – показал я. – А вот значки повторяются – тут, и тут… и вроде бы тут? А здесь и здесь по паре. Может, это фрагменты обычной сефты?
— Не все, Дрот, пишут имперскими символами.
Не все, да. Всего–навсего большинство жителей империи.
— Ладно. А что, если это штуки, которыми пишут в западных королевствах–сателлитах?
— Буквы, что ли?
— Ну да, буквы.
Балдезар испустил долгий вздох.
— Вполне возможно. Или миниатюрист упражнялся. Или ошибки стирали, да не выскребли. Или пробовали печатать этой дурацкой новой машиной. Но шифра, Дрот, я здесь не вижу. Это просто чьи‑то каракули. – И он щелкнул по бумажке. – Не стоит угроз, – добавил он, комкая полоску.
Я протянул руку:
— И все равно…
Балдезар разжал пальцы, посмотрел на бумажку и протянул ее на ладони. Я положил клочок обратно в кисет. Подняв глаза, я обнаружил, что Балдезар рассматривает меня.
— Ты уверен, что этот обрывок так важен?
Черт, конечно же нет. Может, это и правда обычный клочок бумаги для трубки Ателя или мусор, который завалился на дно его кисета. Но это была единственная вещь, которую мне удалось раздобыть у него не под пыткой. Атель мог солгать даже перед смертью, а мне требовалось хоть чем‑то подтвердить или опровергнуть его слова. Бумажка была пусть жалкой, но единственной зацепкой.
Поэтому естественно, что я солгал Балдезару.
— Абсолютно уверен.
Писец побарабанил пальцами по столу.
— Сдается мне, – молвил он, – что я смогу переложить это дело на коллегу, который больше смыслит в таких вещах. Не бесплатно, конечно, и этот твой «документ» придется ему показать. Но есть надежда выяснить.
Балдезара перекорежило, когда он признался, что кто‑то в чем‑то разбирается лучше его, не говоря уж о надобности советоваться. Отлично.
— Заманчивое предложение. Но вынужден отказаться, – возразил я. – Бумажку не отдам.
И тут меня осенило.
— А что это за «коллега»?
Он замешкался, и это его выдало.
— Ты его не знаешь.
Я посмотрел на Фальшака и улыбнулся. Не хочет, чтобы я обратился к его дружку напрямую? Или надеется на комиссионные? Так или иначе, мне предстояло щедро заплатить за пустячный результат.
— Изящно, – похвалил я.
Брови Балдезара опять поползли вверх. Он захотел возмутиться, но я отмахнулся, зевнул и потянулся в кресле.
— Не балуй, – сказал я. – Я слишком устал. Либо помогаешь, либо нет.
Балдезар наградил меня долгим, тяжелым взглядом. Затем, не сводя с меня глаз, крикнул:
— Ликоннис!
Я услышал, как тучный писец резво протопал по лестнице на галерейку, но когда Ликоннис показался в дверях, он вовсе не запыхался.
— Звали? – подался он к Балдезару.
— Дрот приволок мусор и думает, что это какой‑то шифр.
— Шифр? – переспросил писец.
Если бы не хозяин, он даже руки небось потер бы от удовольствия. Его возбуждение ощущалось чуть не физически.
— Можно взглянуть?
Я вопросительно поглядел на Балдезара, извлек из мешочка полоску бумаги и передал Ликоннису.
— Ликоннис исследовал тайнопись и историю имперской тайной стражи, – сухо сообщил Балдезар. И фыркнул: – Поверить не могу, что эта белиберда кому‑то пригодилась.
Ликоннис обиженно закусил губу и склонился над бумажкой. Пощупал и осмотрел со всех сторон в манере, к которой я уже привыкал. И нахмурился.
— Где ты это взял?
Я молча скрестил руки на груди.
Ликоннис зарделся.
— Конечно–конечно. Прости, что спросил. Насколько я понял, ты разглядел сефты для «пистос» и «иммус»?
Я кивнул. Ликоннис поднял бумажку к свету, потом пожал плечами и вернул ее мне.
— Может, здесь и есть что‑то полезное, но похоже на обрывок какого‑то черновика. Здесь что‑то важное?
— Вопрос жизни и смерти, – сказал я, подумав об Ателе.
Ликоннис враз посерьезнел. Я не сдержал улыбки: интересно, писец волнуется за меня или за владельца бумажки? Наверное, за обоих.
— Не слышали о такой Иокладии? – спросил я.
— О ком? – не понял Балдезар.
Я оглянулся на старшего писца. Никак рассматривает меня?
— Иокладия, – повторил я.
— Кроме как в темных преданиях – нет, не слыхал. А ты, Ликоннис?
Тот отрицательно помотал головой:
— Нет. – И робко улыбнулся. – Во всяком случае, никого из живших в последние три столетия…
— Ну и утро мне выдалось, – пробормотал я, вставая. – Я почему‑то не удивлен.
Я кивнул Балдезару, почтительно поклонился Ликоннису – нарочно, чтобы побесить его хозяина, – и вышел из кабинета.
В обычные дни от Балдезаровой лавки до моего дома бывало рукой подать. Сегодня я шел столько же, сколько всегда, но впятеро тяжелее. Солнце казалось ярче, толпа – гуще, мостовая – грязнее. Сил на них не осталось.
К аптеке, над которой я жил, я добрел в состоянии полного отупения. Со вздохом облегчения собрался зайти в аптеку и выпросить у Эппириса еще ахрами, но вспомнил о моем бугристом, разоренном ложе, и оно победило. Я двинулся к лестнице.
— Эй, Нос! – послышалось сзади.
Они еще далеко – шагах в десяти. Огромное расстояние. Повернуться на голос? Нет. Не обратишь на человека внимания – он и отлипнет.
— Эй, Нос, кому говорят!..
Нет, не желает уходить. Ангелы, что за болван! И я сложил пальцы в красноречивый, вполне искренний и глубоко оскорбительный знак. Не оборачиваясь, показал его невидимому собеседнику и поплелся дальше.
— Тысяча чертей! – проворчали сзади.
На плечо мне легло что‑то тяжелое. Придержало – и развернуло на месте.
Навык и гнев сработали за меня. Из ножен на запястье в ладонь скользнул малый кинжал (отравленный), а правая рука тут же потянулась за рапирой.
Надо мной возвышалось двое парней. Огромных, как обелиски. Нет, как горы. За которыми не видать ни солнца, ни неба. Крепкие такие ребята.
Один, с очень скучным лицом, прихватил меня за левую руку и отобрал кинжал. Второй просто положил руку на правое запястье, рапиру из ножен я так и не вытащил.
Обоих молодцев я знал, и знал хорошо.
— Тебя хочет видеть Никкодемус, – проговорил Соленый Глаз. – И ты, Нос, пойдешь к нему прямо сейчас.

4 

На «тайном наречии дна», как непременно назвал бы наш язык Балдезар, подобные мне зовутся Носами. Это значит, что я зарабатываю на жизнь тем, что сую свой нос куда не надо, принюхиваюсь ко всякому дерьму и всем докучаю. Я поставляю сведения и собираю их любыми способами: нанимаю стукачей, даю взятки, подслушиваю, шантажирую, подставляю, граблю, иногда – редко – даже пытаю, лишь бы добыть информацию.
Это и отличает Носа от заурядного торговца слухами: мы не просто собираем сведения, а сводим их воедино. Любой Губошлеп может продать тебе слух за хорошую цену, но если нужно узнать подоплеку, кто его запустил и зачем – пожалуйте к Носу. Нос не просто собирает сплетни – мы просеиваем слухи, сопоставляем детали и замечаем то, что обычно упускается Кругом. Мы не просто узнаем о событии, но выясняем причину.
А потом продаем.
Кому продаем – зависит от того, какой ты Нос. Если Широкий, то ты работаешь по улице и сливаешь тому, кто заплатит больше. Просто и без затей. Работа опасная, потому что кому же понравится, когда человек слишком много знает, но умный Нос всегда помнит меру, и его не трогают.
А вот Длинные Носы – они не высовываются и нарытым не хвалятся. Они зарабатывают тем, что внедряются в банду соперника и поставляют сведения своему настоящему хозяину. Длинными Носами становятся особые люди – отчаянно смелые и такие же цеплючие и дурные, как мангусты или имперские сборщики налогов. Обычно и не догадываешься, что такой‑то – Длинный Нос, пока тот не всплывет в гавани.
Третья разновидность – Острые Носы. Вот я такой. Я работаю на Никко: присматриваю за его людьми, вынюхиваю, кто пытается его надуть, а кто честно платит долю, и не даю мелким проблемам стать большими. Кенты не жалуют Острых Носов, но мое ремесло дает мне то, чего другие Носы не имеют, – крышу. Всякий, кто решит докопаться до меня, знает, что будет иметь дело с Никко. Поэтому я неплохо устроился. Но есть и минусы – то, например, что я должен отчитываться перед Никко. И весьма часто.
Это мучение случается в самое неподходящее время.
Дверь наверху открылась, и меня втолкнули в контору двое дюжих Рук. Обставлена комната была скудно: стол, два стула, четыре голые стены и маленькое окошко, выходящее на улицу. На столе – тарелка с остатками завтрака Никко. Они воняли мясом и жиром. Средь этого запаха стояли и ждали двое.
Никко застыл у окна, сцепив за спиной руки. Я моргнул, солнце било прямо в глаза, но взгляда не отвел. Это было бы неуважительно по отношению к боссу.
В молодости Никко выглядел как сущий громила – вдвое шире меня, сплошные мускулы. А теперь он походил на вечернюю тень самого себя – все еще высокий и сильный, но весь оплыл. Под челюстью собрался второй подбородок, да и вширь он стал раздаваться не мускулами, а жиром. Под глазами залегли серые тени, и при неправильном освещении Никко выглядел изможденным. Волосы поредели. Но даже таким постаревший Никкодемус Аллудрус был круче многих. И он это доказал три месяца назад: сломал спину наемному убийце, хотя гаррота уже впилась ему в шею. У Никко осталась хватка, и с этим никто не спорил.
Второй человек прислонился к дальней стене. Он стоял, скрестив руки на груди, в ушах поблескивали серебряные серьги, на пальцах – кольца. Высокий, худощавый, элегантно одетый, с острыми чертами лица и не менее острым умом. Его звали Шатуном, и он ходил у Никко в старших начальниках по надзору за порядком на улицах. Никко предпочитал решать проблемы обрезком свинцовой трубы, а Шатун – стилетом. Мы с Шатуном были похожи и методами, и характерами, могли бы стать неразлейвода, но получились вода и масло.
Оба пребывали в скверном расположении духа. Я составил компанию.
— Очень мило, что ты зашел, Дрот. Садись, – пригласил Никко, не поворачиваясь.
Я сел. И услышал, что Руки встали по обе стороны двери. Между громилами и Шатуном – плохо дело. Обычно мы с Никко встречались наедине. Он не любил, когда кто‑то узнавал свежие новости одновременно с ним.
— Я не привык ждать по два дня, когда зову, – проговорил Никко.
Я сел прямее. Два дня? Вот черт! Мендросс не сказал, что Никко велел мне явиться еще вчера. Я потер глаза, стараясь проснуться. И сунул в рот зерно ахрами.
— Я был в гуще событий, когда мне доложили, – ответил я. – Кто же знал, что ты давно меня ждешь?
— А я вот слыхал, что, когда тебе сказали, ты с контрабандистом уже разобрался.
Я моргнул. Откуда Никко знал об Ателе? Я постарался, чтобы эта история не всплыла.
Ах, ну да. Конечно.
— Хрясь, – буркнул я.
— Этому Живорезу было что о тебе доложить, – заметил Никко, по–прежнему глядя в окно. – Ни слова похвалы.
— Да эта зверюжина бесится, потому что…
Никко поднял мясистую лапищу:
— Дрот, мне наплевать, чем ты занимаешься в свободное время. Отстегиваешь долю, и я доволен. Но мне не наплевать, когда люди отлынивают от работы.
«Люди», значит. То есть я.
— Послушай, – пробормотал я, – я опоздал и приношу извинения. Искренне. Я не знал, что ты ждешь…
Никко развернулся ко мне.
— Да насрать мне на это! – заорал он. – Мне и звать тебя было незачем! Если бы ты работал как надо, а не с реликтовым говном возился, я бы про Десять Путей уже два дня как знал! Мне пришлось слушать дно. Я не обязан слушать это гребаное дно, Дрот, потому что плачу за это тебе.
— Десять Путей? – переспросил я, гоняя во рту зерно и лихорадочно вспоминая сперва слова Мендросса, а после все, что слышал об этом кордоне за последние два месяца. Но ничего особенного не всплыло. – Какого хрена ты паришься о Десяти Путях?
— Дно, – отозвался Шатун.
Я глянул на него:
— Тебя кто‑то спрашивал?
Шатун хладнокровно улыбнулся:
— На дне пошел звон, что в Десяти Путях хотят подвинуть Никко.
— На дне, говоришь? – подхватил я. – Да что ты понимаешь в звоне?
— У меня свои уши есть, – сказал Шатун.
— Ага, вижу. Красивые сережки.
— Люди говорят, что дело серьезное.
— Серьезное, – повторил я. – Ладно. Тогда ответь мне на пару вопросов, Повелитель Улиц. Ты эти сведения проверял? Может, Носа послал или кого‑то из местных? Или сам оторвал задницу и сгонял? Тебе не приходило в голову, что это может быть просто сплетня? Или ты сделал стойку, едва услышал?
Шатун отлепился от стены и рыкнул:
— Я обойдусь без советов Носа, как работать на дне!
— Конечно обойдешься, – произнес я и повернулся к Никко. – Он порет ахинею.
— Почему? – спросил Шатун. – Потому что ты со мной не согласен?
Я демонстративно медленно скрестил на груди руки и откинулся в кресле. Бедные мои глаза – и так устали, а тут еще мерзкий свет из окна, и голова сейчас разболится. Тем не менее я добродушно улыбнулся.
— Ответь ему, – приказал Никко.
— Зачем? – возразил я. – Если Шатуну угодно верить всему, что болтают, то на здоровье. Я не буду обучать его задарма.
Никко шагнул ко мне, половицы заскрипели.
— Ответь, тебе сказано.
Я громко, на всю комнату, хрустнул зерном.
— Послушай, это какой‑то бред. – Я начинал злиться. И ради этого меня сюда приволокли? – Кого‑то там шуганули – и что, уже война? Я тебя умоляю. Это же Десять Путей! Там всегда так! Кто думает иначе, тот дурак. А если Шатуну хочется…
Для своего размера и веса двигался Никко быстро. Я не успел увернуться, как он шагнул и съездил меня по лицу.
Я чуть не слетел со стула. В голове зазвенело; щека на миг онемела, затем появилась боль. На плечи легли тяжелые ладони, и меня жестко усадили на место. Сначала я решил, что это Никко, но нет, он так и стоял напротив. Значит, Руки. Ребята остались не для красоты и держали меня сзади.
Я осторожно подвигал челюстью и ощутил вкус крови. И потекло – по губе, по бородке. Щека небось вдвое распухла. Ну и до кучи боль, которая поначалу лишь подбиралась к голове, а теперь расцвела.
Я по привычке потянулся за поясным кошелем с травами. Там хранились болеутоляющие средства – вощеные пакетики с порошками, листиками и мазями; может, найдется чуток Святого Бальзама для щеки…
Вмешался Рука. Не позволил.
— Не рыпайся, – сказал Никко. Он потирал ушибленную ладонь. – Поосторожней, Дрот.
И он наклонился к моему лицу, благоухая луком.
— Понимаешь, почему я тебе врезал?
Я кивнул и медленно высвободил руку.
— Потому что ты согласен с Шатуном?
— Отчасти да. А еще почему?
— Потому что я походя назвал тебя дураком?
Никко с маху дал кулаком мне в живот. Я согнулся пополам, но Руки вцепились в плечи и дернули меня назад. Я сидел, хватая ртом воздух, внутри все перекрутило. Я решил, что если блевать, то прямо Никко на сапог.
— Об этом я не подумал, – заметил Никко, выпрямляясь. – А еще?
Он терпеливо ждал, пока я давился и задыхался. Я наконец глотнул воздуха и выдавил:
— За то, что я не ответил ему, когда ты в первый раз приказал.
— Не раз, а два, – поправил Никко. – И третьего не будет.
Я слабо кивнул и с трудом выдохнул. Что‑то было неладно: Никко, конечно, на руку скор и вообще скотина, но никогда не бил меня за пререкания. Он чем‑то всерьез озаботился.
Я моргнул и встряхнул головой. Башка раскалывалась, недосып никуда не делся, и соображал я туго.
— Это же Десять Путей, – повторил я, выгадывая время. Голос прозвучал тверже, чем я рассчитывал. Спасибо ахрами. – Дыра дырой, набитая мокрушниками и мелким паханьем. Они постоянно грызутся, иначе в люди не выбиться. Навел шороху, надул кого посерьезнее – глядишь, и приподнялся.
— Так и сейчас, – продолжил я. – Кто‑то играет мышцой и смотрит, насколько ты прогнешься. А мы там не сильно в Тузах и первые в списке. Пошли туда пару Резунов, пусть покоцают местных; иного можно и замочить. Тамошний Клан мигом поймет, чем пахнет.
— Я уже послал, – огрызнулся Никко.
— Отлично, – сказал я.
— Они не вернулись.
— Да ну?
Никко отошел от меня и уселся за стол.
— Скажи ему, – велел он Шатуну.
— Мы послали туда троих Резунов, – сообщил тот. – Ни один не вернулся. Это было два дня назад. А вчера ночью мы отправили туда Рук – двоих. И еще четырех Резунов. Рука – один – приплелся сегодня утром. Покоцанный. Помер через час.
Я негромко присвистнул. Ну, с Резунами понятно. Хорошие боевики, но при желании найдутся не хуже. Другое дело – Руки. Это гвардия Круга. Его мускулы. Потеря двух Рук и четырех Резунов на паршивом кордоне была для Никко не просто дурным знаком – позором.
Теперь я понял Никко. Он должен был наказать виновного, и побыстрее. Иначе потеряет лицо. А то ему раз кровь пустили, два пустили – и вот чужое паханье кружит вокруг его делянки, примериваясь, куда бы тяпнуть. Псы недолго остаются вожаками, если позволяют щенкам задирать на них лапу.
— Я ничего об этом не слышал, – сказал я. – И это хорошо.
Они уставились на меня.
— Это означает, что наши сумели сохранить дело в тайне и у нас есть пространство для маневра.
— Плевать мне на «пространство», – проговорил Никко. – На улицах жалуются – значит, кто‑то сболтнул.
И он мрачно покосился на Шатуна:
— А не должен был.
Шатун пожал плечами, и я вдруг понял. Шатуна назначили главным в Десяти Путях. Я чуть не расхохотался. Лучшего Туза для этой помойки не найти.
Никко взглянул на меня:
— А ты чего лыбишься?
Я что‑то проблеял.
— Опаздываешь на два дня, пререкаешься, плетешь про вчерашний день, а теперь скалишься?
— Да я…
— Завали хлебало.
Я завалил.
Никко подчистил коркой подливку и отправил в рот.
— Короче, – прочавкал он и ткнул пальцем в Шатуна. – Козлы, которые это сделали, должны дорого поплатиться. Такого паскудства я не спущу никому. Донеси эту мысль до уродов из Десяти Путей.
Шатун прикинул.
— Как далеко мне зайти в этом деле?
— Как понадобится. Но… – Никко умолк, глотая, после чего договорил: – Я не хочу, чтобы ты сжег этот чертов кордон дотла. Понятно?
Шатун слегка расстроился, но послушно кивнул.
Я тоже. Никко был умен. Десять Путей – дыра, но гордая. Чужого начальства там не терпели – так, разрешали с краешку примоститься. Да к черту, туда не совалась даже городская стража. Если Шатун разойдется, против него восстанет большая часть тамошнего Круга.
— Добро, – сказал Никко. И отмахнул Шатуну: – Проваливай к дьяволу.
Тот слегка поклонился, ухмыльнулся мне и вышел. Поскольку Руки по–прежнему нависали, я понял намек и не двинулся с места.
Никко отпил чашку не знаю чего, состроил мину и отставил в сторону.
— И ты пойдешь.
Я подобрался:
— Что?
— В Десять Путей. Отправишься с ним.
Мать твою за ногу, этого я и боялся. Пять лет я угробил на то, чтобы выползти из этой помойной ямы. Это не было ни приятно, ни просто, и я поклялся не возвращаться. К тому же, будучи занят там, я не найду ни реликвию, ни Иокладию.
Я облизнул губы, лихорадочно соображая.
— Вряд ли я подхожу для этого дела. Я родом оттуда.
— Вот и отлично, ты знаешь кордон.
— Знал, – поправил я Никко. – Это было давно. А если кто‑то и вспомнит, то, может, и побеседует, но с тем же успехом прирежет. Я уходил оттуда не по–хорошему.
— Вот и возьмешь с собой Резунов.
— Ты же знаешь, что я так не работаю, – сказал я и взялся за бородку. – Проклятье, Никко, ты совсем…
Никко щелкнул пальцами. Тяжелые лапы вдавили меня в сиденье, да чуть не насквозь. Я поморщился и снова стал молодцом, но никого этим не обманул.
Никко откинулся в кресле и стал изучать ногти.
— Дрот, мы опять разошлись во мнениях?
— Нет, – сказал я, – просто…
— Я спрашиваю: мы разошлись во мнениях?
Громилы надавили со всей дури, и что‑то угрожающе затрещало. Может, стул, а скорее – хребет.
— Нет, – выдохнул я. – Нисколько!
— Хорошо. – Никко кивнул, и меня отпустили. – Выйдите.
Руки вышли из комнаты, притворив за собой дверь. Никко ждал, пока на лестнице стихнет их топот. Потом заговорил:
— Твое счастье, Дрот, что ты мне нравишься.
— Ага, повезло, – пробормотал я, потирая плечи. Вроде цел.
— Иди к черту, Дрот! – Никко ткнул пальцем туда, где недавно стояли Руки. – Мне следовало велеть им выбить из тебя дурь! Ты что о себе возомнил? Ты спорил со мной при них и при Шатуне! Болван!
Он вернулся в кресло и смерил меня гневным взглядом.
— Иногда мне кажется, что я тебе слишком много воли даю даже для Носа. Забываешься, Дрот.
— Поверь, я знаю свое место.
— Не нарывайся, Дрот. Только не сейчас.
Я поднял руки – сдаюсь.
— Все, я понял. Никаких возражений в присутствии нижестоящих.
Или вообще никаких, до поры. Эту простую мысль усвоил даже мой изнуренный мозг. Сейчас я должен подыграть и выгадать время.
— Так что от меня нужно в Десяти Путях?
— Я хочу разобраться, что за хрень там творится.
Я нахмурился, так как ждал приказа ходить хвостом за Шатуном и докладывать о его успехах.
— Разве это не Шатуна дело? Он старший.
— Шатун может морду набить да кишки выпустить кому угодно, а главного не заметит. А ты заметишь, вот и поводи носом. И никому ни слова, только мне.
— Ты ему не доверяешь?
— Доверие тут ни при чем. Я просто хочу сравнить, что скажет он и что скажешь ты.
Ах вот оно что! Он нам обоим не доверяет. Замечательно.
Я поискал в бородке, все еще мокрой от крови.
— Шатуну не понравится, что я шныряю вокруг, а он не в теме.
Шатуну оно не понравилось бы, даже будь он в теме, но это было дело десятое.
— Кость в горле, – кивнул Никко, встал и снова подошел к окну. – Но для его работы всего и не нужно знать.
Я обдумал эти слова.
— Значит, не все и знает. Ты ведь о чем‑то умолчал?
Никко не обернулся. Вместо этого, он провел пальцем по оконной раме, проверяя пыль.
— Рука, который выбрался из Десяти Путей, прожил достаточно, чтобы назвать два имени. Одно из них – Федим.
Я покачал головой:
— Впервые слышу.
— Это Дилер, который жаловался на крышу. – Никко сдул пыль с кончика пальца. – В Десяти Путях тошно и без нытья этого дешевого барыги. Поговори с ним. Выясни, что ему известно. Потом кончи.
Я поморщился, но спорить не стал.
— А второе имя?
Никко так долго смотрел на свой палец, что я уже было решил, что он ничего не скажет. Затем он потер указательный палец о большой и нехорошо улыбнулся.
— Келлз, – молвил он.
Я бы сел, если бы уже не сидел. Но все равно вцепился в сиденье, чтобы не сверзиться.
— Келлз? – переспросил я.
Приплыли.

5 

Я вышел на улицу как в тумане. Келлз? В Десяти Путях?
Проклятье! Только этого не хватало. Иметь дело с Келлзом на территории Никко – все равно что тушить пожар нефтью.
Я пошагал дальше.
Давным–давно, еще до усобиц и бесконечных пограничных стычек, Никко и Келлз, еще не ставшие Тузами, жили душа в душу. Ходили под одной паханкой, окучивали один кордон, работали в паре – пока не решили скинуть свою хозяйку, Риггу, а территорию поделить. Но оказалось, что они не могли удружить себе хуже.
Естественно, каждая из сторон винила другую. Никко напирал на обман и хамство: Келлз вытеснил его с хлебных мест, хотя Никко и получил бо́льшую часть территории Ригги. А главное, Келлз после раскола перекупил его лучших людей. Никко был Никко, он ударил в уязвимое место.
А Келлз твердил, что никого он не перекупал, а просто предложил лучшие условия. Кулакам и запугиванию предпочитал вдумчивое планирование, и дела у него шли как по маслу. Вот почему, хотя участок ему достался и поменьше, навара с него вышло больше. И люди Никко ушли к нему. Когда Никко наехал на Келлза, это восприняли как мелочную злобу.
Обе стороны имели свой резон, и в их доводах была доля правды. Будучи Носом, я усвоил одну вещь: каждый рассказывает историю по–своему, при этом свято веруя в свою правоту. Я склонялся к версии Келлза, однако на сей раз пострадавшей стороной выглядел Никко. Если Келлз действительно находился в Десяти Путях и мог иметь отношение к гибели людей Никко…
Я встряхнул головой. Бессмыслица. Замочить шестерых парней, ни с того ни с сего, да на территории Никко – нет, Келлз так не действовал. В другое бы я поверил, но не в это. Слишком грубо для Келлза. Во всяком случае, так было до сих пор.
Но если отыщется хоть малейший намек на участие Келлза в деле, Никко ухватится и начнет с Келлзом настоящую войну. А я окажусь в самом пекле, посреди этого чертова кордона.
Я застонал. Может, и хорошо, что Никко направил туда меня. Может, я даже сумею предотвратить катастрофу. Но я не обязан этому радоваться.
Я доплелся до дома, когда солнце стояло в зените, и провалился в сон без сновидений. Проснулся за полночь, сжевал зерно и выполз на поиски пищи. Вернувшись, снова лег спать.
Проснулся я поздним утром, сквозь щели ставен просачивалось яркое солнце. Кто‑то стучался в дверь.
Я полежал еще – авось подумают, что меня нет.
Но стук продолжался.
Черт, все равно вставать. Мне всяко хотелось отлить.
— Минуту! – крикнул я, вылез из постели и пошлепал через комнату.
Помимо стука в дверь, я слышал визг и вопли двух девчушек – внизу играли Ренна и София. Я улыбнулся, натянул вчерашнюю рубашку и подобрал перевязь с рапирой.
Потом заглянул в дверной глазок и увидел над коротким плащом и вышитой курткой чисто выбритое лицо в окружении надушенных светлых локонов. Разглядев значок гильдии, я застонал.
— Милорд Дрот? – обратился курьер к дверному глазку.
Он спросил неуверенно, и мне захотелось соврать, но завтра пришлют другую шестерку. Я отжал пружину западни, отпер двойной замок и приоткрыл дверь на ширину пальца.
— Дрот, но никакой не милорд, – сказал я в щель. – Я не из ноблей и с благородными не брачевался, как твоя госпожа.
Он вздрогнул при последних словах, удивленный такой наглостью. Ничего, пусть послушает. Его хозяйку полагалось именовать баронессой Кристианой Сефадой и леди Литос, но она приходилась мне сестрой. Тот факт, что о нашем родстве знала лишь горстка людей, не менял моего обхождения с «ее светлостью».
И я перевел взгляд с курьера на сопровождающего, который маячил сзади. Звали его Руггеро, и он работал на меня. Он коротко кивнул – обыскали. Я кивнул в ответ, и Руггеро молча пошел вниз по лестнице. Я снова посмотрел на курьера.
— Ты из новеньких? – поинтересовался я. – Я тебя раньше не видел.
— Да… то есть… нет… Я раньше не имел такой чести, сударь.
— Поверь мне, чести в этом никакой нет, – сказал я, распахнул дверь и поманил молодого человека. – Как тебя зовут?
— Тамас, милорд.
Он все топтался на пороге. Судя по выражению лица, он не знал, что делать дальше. Наверное, я нарушал все мыслимые правила придворного протокола. Беднягу выучили общаться с кем угодно, от лизоблюдов до спесивых ноблей, но только не с вором, который отворил дверь, будучи в рубашке до колен и при рапире.
— Внизу живут дети, Тамас, – пояснил я, швырнув перевязь с клинком на кровать. Пусть малый расслабится. – Я не хочу скандала с мамашей, если старшая дочка окажется рядом и заглянет мне под рубашку. Усек?
Курьер оглянулся, как будто уверовал в мое ясновидение, и быстро шагнул в комнату. Я закрыл дверь.
— Ну, чего ей сегодня понадобилось? – осведомился я, снимая с настенной вешалки штаны–буфы и обнюхивая их. Явно почище тех, что я носил, разбираясь с Ателем. Их‑то я и надел.
— Милорд?..
— Баронесса, – пояснил я, – или Кристиана, прислала тебя помочь мне одеться?
— Нет!
Он осекся, и я улыбнулся.
— Не дрожи. Просто ответь.
Улыбка Тамаса увяла. Он кивнул. Шевельнул рукой. Та скользнула под куртку.
Я резко пригнулся и сиганул к кровати, куда чуть раньше беспечно бросил рапиру. Задел тюфяк, клинок соскользнул и звякнул о пол. Я покойник.
В отчаянии я нырнул за рапирой. Может, Тамас не убьет с одного удара; может, я прикончу его и доберусь до Эппириса до того, как подействует яд клинка ассасина, а может быть, вмешается Ангел и спасет меня, придурка.
Удивительно, но я выбрался с рапирой в руке. Чего он тянет, душегуб, – не стилет же кует на месте? Столько не ждут!
О черт! Он был Ртом. Надо мной колдовали.
Кристиана озлилась всерьез, если потратилась на заклятие.
Дурак ты, Дрот! Людей Кристианы нельзя пускать на порог, и наплевать, что вы успели поладить, и не имеет значения, как давно состоялось последнее покушение.
Я не стал извлекать рапиру – застрянет в ножнах, а то и вовсе без толку. Я быстро перекатился по полу и присел, выставив ножны, как жезл, и держа их обеими руками.
Тамас так и стоял с выпученными глазами и разинутым ртом. В руке у него был сложенный лист пергамента с печатью и ленточкой.
Мы таращились друг на друга довольно долго – сердце ударило раз десять. Первым очнулся Тамас.
— Я… мне… велено дождаться ответа.
— Ответа пока не будет.
— Очень хорошо.
И он вылетел из комнаты и ссыпался вниз по лестнице. Пергамент запорхал в воздухе и шлепнулся на место, где только что стоял Тамас.
Я минут пять хохотал так, что не мог разогнуться.
Хорошо помню моего первого убийцу – высокий был парень, от него несло рыбой и дешевым вином. Мне тогда только стукнуло восемнадцать, и я проткнул его, потому что повезло, а не потому что умел. Он пытался удавить меня в темном переулке.
У второго Клинка было имя – Серый Жаворонок. Она подмешала мне в еду толченое стекло. По иронии случая, мои дела шли из рук вон скверно, и я баловался дымом. Зелье оказалось важнее еды, и я отдал тарелку другому торчку. Тот умирал несколько часов, испуская вопли и кашляя кровью. На следующий день я выследил Серого Жаворонка и заставил сожрать то же самое блюдо. Другой пользы от дыма не было, и я с тех пор не притрагивался к нему.
Третья попытка была три года назад. Наемника звали Хирнос, и он хотел по старинке всадить мне в спину нож в темном проулке. Меня спасло ночное зрение – приметил краем глаза его приближение. Наступала зима, и мы весь вечер гонялись по обледенелым крышам Илдрекки, будучи на волосок от гибели. В итоге я остался наверху, а он упокоился четырьмя этажами ниже, но моя смерть подступила близко.
Через три месяца после неудачной вылазки Хирноса по мою душу пришла Алден. Странно себя чувствуешь, когда в твоей же спальне на тебя бросается с ножом годами знакомая женщина. Правда, я всегда знал, чем она зарабатывала, и не обиделся на то, что она пыталась меня замочить.
Из четырех Клинков одного совершенно точно прислала моя сестрица, и у меня имелись подозрения насчет второго. Оба раза я подбросил оружие убийц к ней в постель. Понятно, что это не улучшило наших отношений.
Она покушалась на меня по разным причинам, но в основе всегда был страх. Кристиана боится, что я выйду из тени и расскажу об оказанных ей услугах, после чего ее карьере придворной дамы придет конец. Бывшая куртизанка и вдова барона – в этом ничего плохого нет, и даже наоборот. Положение и влиятельность при имперском дворе оцениваются не так, как в остальном мире, и я ничего не смыслю в тамошних играх и неофициальной иерархии. Но знаю, что на карьере ставят крест сторонние влияния, особенно преступные связи. Конечно, если тебя поймают с поличным. Но если ловят, а брат еще и состоит в Круге?
Что тут скажешь?..
Дело в том, что, несмотря на разногласия и семейное прошлое, я бы с ней так не поступил. Семья есть семья. Но Кристиане этого не понять, а потому былые трения сохранялись, а худшие обозначились тем, что я кого‑то завалил и подбросил оружие в ее покои.
Наверное, мне не стоило быть таким мстительным. В первый раз это привело лишь к тому, что она наняла убийцу поискусней. Если я продолжу в том же духе, она когда‑нибудь найдет мастера, который доведет дело до конца.
Но мне все равно нравилось дразнить сестренку.
Я сидел на приступочке у входа в аптеку и пил третью чашку чая. Тот остыл, потемнел и стал горьким, несмотря на вбуханный туда мед. Под стать моему настроению.
Потом я отставил чашку и развернул письмо, доставленное Тамасом.
Кристиана писала на хорошей бумаге – сухой и плотной. Я мог продать ее Балдезару, чтобы оттер и заново пустил в дело, но не собирался. Письмо отправится в тайник, что в глубине одежного шкафа, и приложится к остальным, милым и злобным.
Я снова перечитал письмо и стал смотреть, как бумага дрожит на ветру.
Она хотела со мной встретиться. Сегодня вечером. Якобы поговорить. О чем‑то важном. На кону ее безопасность.
Старая песня.
Другими словами, ей что‑то понадобилось от брата, бывшего взломщика. Или не терпится получить подделку, которую я для нее заказал.
Я провел пальцем по твердому воску печати на обороте письма и ощупал вдовий оттиск. Надо же, как откровенно и гордо! Немалая дерзость с учетом того, что она ради него совершила. Она называла меня злодеем, но я, по крайней мере, убивал, только когда этого требовало дело. И муж ее, Нестор, мне нравился.
Позади возникло движение. Я обернулся – на меня смотрела Козима.
— Плохие новости? – поинтересовалась она. И дальше, коварнее: – Что, любимая бросила?
Я улыбнулся маленькой женщине, сложил письмо Кристианы и спрятал в незашнурованный рукав.
— Сбежала к барону. Чем он лучше меня?
— Мир и покой? – предположила жена аптекаря, садясь рядом. – Да простит меня император, но иногда мне хочется, чтобы Эппирис усыпил этих девиц и подарил мне хотя бы полдня.
— Я их вообще не замечаю, – произнес я, а Ренна с Софией с воплями выбежали из‑за угла и с дикими криками влетели в дом.
Шестилетняя Ренна хохотала, но София, на два года старше сестры, была далека от веселья. Дверь с грохотом захлопнулась, за ней заверещали и затопотали по деревянному полу.
— Врешь ты все, – отозвалась Козима.
Она смотрела на дверь и прислушивалась, пока шум не стих; затем расслабилась.
Кареглазая Козима с волосами цвета воронова крыла и скульптурным лицом наверняка была сущей красавицей, когда досталась в жены Эппирису. Даже двое детей и годы забот о них и муже не убили ее красоты, и на Козиму до сих пор оглядывались мужчины, включая меня. Не знаю, чем Эппирис завоевал ее сердце, но я проникся к аптекарю толикой уважения. Мое уважение к Козиме превосходило всякие толики.
Сегодня был прачечный день: она предстала с увязанными назад волосами, раскрасневшимся лицом и в мокром фартуке.
— Что, и правда плохие новости? – спросила она и ткнула пальцем в рукав с припрятанным письмом.
— Да не хуже, чем обычно.
— От кого?
Я посмотрел ей в глаза, но не ответил.
— Не хочешь – не говори, – пожала плечами она.
— Когда я въезжал, я объяснил вам с Эппирисом правила.
— И мне они не понравились.
Я улыбнулся. Это был старый спор. Козима не верила в тайны, а я не верил в их ненадобность.
— Мой дом – мои правила, – сказал я.
— Фи!
Я приобрел двухэтажный кирпичный, обшитый тесом дом пару лет назад у человека из Круга по имени Клитер вместе с долговой распиской Эппириса. Клитер не хотел его продавать, но мне понравились и дом, и кордон, а на Клитера было нарыто достаточно, чтобы он передумал. Я въехал в комнаты наверху и простил аптекарю долг в обмен на тайную долю в деле. Сперва я собирался пожить здесь ровно столько, сколько ушло бы на проверку, не надувают ли меня с процентом от навара, но сам не заметил, как положение изменилось. Три комнаты над аптекой стали приютом, далеким от улиц, а с Эппирисом и его семьей я отдыхал душой от ночных треволнений. Место, которое я считал лишь удачным вложением средств, превратилось в дом.
Вот тебе и планирование.
Козима сменила тактику:
— Прачка заходила, одежду твою принесла.
— Я видел у лестницы. Спасибо.
— Я могу отнести наверх, раз уж не позволяешь стирать.
На миг я представил Козиму распростертой на пороге, после того как сработает западня. Лужа крови, окруженная моим бельем.
— Нет.
— Ты же знаешь, Дрот, что когда‑нибудь я проникну в твое логово.
— Ну–ну.
— Да что ты там прячешь?
— Императорскую наложницу. Она, знаешь ли, беременна и боится погубить маленького бастарда.
Всех императорских детей немедленно убивали. Никаких наследников, никаких претендентов на трон, кроме трех воплощений самого императора.
Козима пихнула меня локтем:
— Не шути так. Неровен час, заявится имперская стража и все раскурочит.
— Ей все равно нельзя ко мне.
Козима коротко рассмеялась и показала на мою чашку:
— Заварить тебе свежего? У меня получается лучше, чем у Эппириса. Ангелы мои, да у любого получится лучше! – И она снова рассмеялась.
Смех был такой, что век бы слушать.
— Нет, спасибо. Мне хватит.
— Может, поешь? Я видела твою грушу, ею и мышь не накормишь.
— Обойдусь.
— Ну, может, мне…
— Козима, – сказал я, – все в порядке, мне ничего не нужно.
Она примолкла, потом вздохнула:
— Глядя на синяк, я бы так не сказала.
Я осторожно ощупал место, куда меня ударил Никко.
— Это мне на память.
— Надеюсь, в следующий раз ты ничего не забудешь.
— Ни в коем случае.
Мы посидели молча. Я невидящим взглядом следил за прохожими на Уступчатой улице; Козима вела мысленные диалоги. Наконец она склонилась и отжала подол юбки.
— Дрот, он не виноват.
Ах, вот оно что! Я голову сломал.
— Я не сержусь на Эппириса, – сказал я.
— И он на тебя.
— Знаю, – соврал я.
— Просто… у него тоже есть гордость, Дрот. Дело не в том, что ты от нас чего‑то требуешь. По мелочи только – снадобья, травки, это не в счет. И я ему твержу, что он бы на костылях скакал да припарками торговал, не заставь ты Клитера…
— Козима, – перебил я, – не будем об этом.
Она очаровательно закусила губу.
— Он человек не злой, Дрот. Просто… – Она не договорила.
Просто ему не нравится, что у него лендлордом бандит. Он же сосед. И женин приятель.
Я отхлебнул остывшего горького чая. И уже собрался ответить, как вдруг заметил знакомую фигуру. Я тут же вылил остатки чая на мостовую и отдал пустую чашку Козиме.
— Прости, – сказал я, не сводя глаз с приближавшегося Дегана, – мне пора.
Козима смотрела то на чашку, то на меня. Потом проследила за моим взглядом и напряглась.
— А мне пора проведать девочек, – сказала она, поднимаясь.
Я тронул ее за руку:
— Все в порядке. Это друг.
— Тебе, может, и друг. – Козима слабо улыбнулась и поежилась. – Прости, – проговорила она и скрылась в аптеке.
Наш брат, не считая меня, Козиму нервировал. Тени Клитера.
Я вышел на Уступчатую улицу и подождал Дегана. За спиной хлопнула дверь.
— Занят? – спросил я, когда он подошел.
— И тебе здрасте. И нет, я не занят, – ответил Деган.
Вопрос я задал из вежливости. Понять, занят Бронзовый Деган или нет, было проще простого. Он попросту исчезал, когда работал. Проходил день, другой. Неделя, вторая, иногда месяц. И вдруг глядь, а он вернулся. И снова хохочет, режется в кости и мается дурью, как ни в чем не бывало. На заре нашей дружбы я заводил расспросы, донимая его и других: где был да что делал. Но Деган молчал как рыба. И я, Нос, оставался с носом, а Деган только улыбался моим жалобам.
Так или иначе, к чертям его чувство юмора.
— Что ты задумал? – спросил Деган.
— Мне нужно, чтобы меня вечером подстраховали.
— Надо же, какая новость!
— На сей раз дело серьезнее, – сказал я, и Деган поднял бровь, все еще улыбаясь. – Мне придется отправиться в Десять Путей.
Улыбка погасла.
— Вот те раз! – Он немного подумал. – Жить надоело?
— Ничуть.
— Я просто спросил, – кивнул Деган.

6 

— Выглядит так же, – оценил Деган. – Пахнет хуже.
— Это райские кущи по сравнению с летом, – ответил я, – а мы еще не вошли.
— Не напоминай.
Мы стояли на границе Десяти Путей. Перед нами был побитый временем арочный проход, в конце которого зияли ворота. Створки давно сорвали и умыкнули. С обеих сторон тянулись стены, отделявшие город от Десяти Путей или Десять Путей от города. Это с какой стороны посмотреть.
Десять Путей – старый кордон, а город еще старше. Илдрекку основали больше тысячи лет назад; она была сердцем королевств и империй задолго до того, как династия Дорминикосов сделала ее своей столицей. Это был город растущих дворцов и забытых храмов, резного камня и дряхлых руин; здесь можно было с улицы перемахнуть через стену и очутиться в садике много ниже или на крыше среди развешанного белья. Копни поглубже – и вот осколки былого, посмотри вверх – и там воссияет славное будущее.
Про то, почему Десять Путей называют Десятью Путями, рассказывают разное. Мол, что ни квартал, то десять путей к смерти; другие говорят, что покинуть кордон можно лишь десятью верными путями; третьи вспоминают как минимум десять способов грабежа, и так далее. Мне больше нравится отсылка к шлюхе, которая… Ограничимся тем, что скажем: она была изобретательна, когда приходилось ублажать многих клиентов за раз.
Но байки байками, а квартал и впрямь очень древний. Сверьтесь со старыми картами и городскими архивами – сразу увидите, что, так или иначе, Десять Путей существовали задолго до воцарения династии Бессмертных Дорминикосов и привечали ученых и богачей. Конечно, здесь многое перестроили, но я клянусь, что временами, глубокой ночью, средь шума и гама подвалов, которые здесь сходили за кабаки, я слышал голоса, сочившиеся из стен восемью веками истории. Может быть, дело в дешевом вине и дыме, но я не верю, что столько душ, посетивших эти места, прошло и не оставило следа среди камней…
— Ты знаешь, где найти этого Дилера? – осведомился Деган.
Я сказал ему, что мы ищем барыгу по имени Федим, но умолчал зачем.
— Пока нет, – отозвался я. – Сейчас мы просто походим и осмотримся. Мне нужно заново знакомиться с местными порядками. Если повезет, встретим старых знакомых.
— А если не повезет?
— Старые знакомые все равно никуда не денутся, если есть.
— Но почему же мне кажется, что вечер закончится невезением?
Я пропустил его слова мимо ушей.
Кордон был во многом прежним. Главная улица, Путь Утешения, была широка для Десяти Путей и узка для Илдрекки. В мостовой не хватало половины булыжников, а остальные были в грязи и отбросах и представляли опасность. Боковые улицы смахивали на проулки, а проулки – на случайные щели между домами. Кусочек неба, видный нам, затянуло дымом, который скрыл звезды.
Сами здания разваливались на глазах – и старые, и новые. Примерно каждому пятому недоставало крыши, стены или еще чего‑то важного. Повсюду виднелись то цветочный ящик, то садик, то свежевыкрашенная притолока – попытки Светляков облагородить свою часть кордона и придать ей жилой вид. Может, им это и нравилось, но мне казалось, что их старания только подчеркивали убожество.
Я постоянно чувствовал взгляды. Кенты из Десяти Путей мгновенно признали в нас чужаков без всяких опознавательных знаков, не говоря о словах. В это время дня улицы были малолюдны. Я не приметил хвоста, но ни на миг не поверил, что его не было.
Я останавливался на перекрестках, стучался в двери, называл имена и освежал память собеседников монетами. Но бо́льшая часть моих знакомых либо исчезла, либо помалкивала. Я перестал быть местным и не заслуживал доверия. Я ничего не узнал ни о Никко, ни о Келлзе, ни даже о Дилере Федиме.
В конце концов я заплатил трем членам Круга за отыскание моего старого и надежного осведомителя десятилетней давности – Шептуна по имени Элек. Выяснилось, что он полгода как помер, и я сорвался.
— Кто его уделал? – гаркнул я на старьевщицу, которая сообщила мне о кончине Элека – после того, как я оплатил ее услуги.
— Это… это… – Она зашлась в приступе нервного кашля.
— Элиза! – каркнули сбоку.
Я посмотрел и увидел, что на пороге сидит кто‑то в плаще. Силуэт был еле виден, плащ отлично сливался с сумерками.
— Молчаливая Элиза?
Тот кивнул – вернее, дрогнул его капюшон.
— И где она сейчас? – спросил я.
— В «Розе и замке».
Эту таверну я знал. Я кинул медяк, и тот был пойман на лету. Человек хмыкнул, а я пошел по улице. Деган косился на меня, но воздерживался от разговоров.
Молчаливая Элиза не молчала никогда и ни при каких обстоятельствах. Горластая, скандальная баба – и лучшее Ухо во всем кордоне. Когда люди думают, что их не слышно, если орать побольше и погромче, у них развязываются языки. Ее сведения обошлись мне дороже, чем я хотел, но кувшин вина и пригоршня соколиков, переданная под столом, сделали свое дело. Мы поняли, куда идти, потратив час на ее болтовню… обо всем на свете.
Мы вышли из «Розы и замка», когда солнце уже коснулось горизонта, и не успели отойди далеко, как Деган дернул меня за руку.
— Это уже третье, – сказал он. – По числу кварталов.
— О чем ты говоришь?
— Об ахрами.
Я глянул вниз и обнаружил, что сую за пазуху мешочек. А зерно уже размякало под языком.
— И что?
— Ничего, – пожал плечами Деган.
— Мне здесь не по душе, – объяснил я.
— Еще бы!
— Я из кожи вон лез, чтобы отсюда вырваться. И меньше всего на свете хотел вернуться.
— Ну да.
— А теперь сука Лиза дерет с меня четыре соколика за адрес лавки Федима. Это чистое хамство.
— Да я и не спорю.
Мы прошли еще немного и свернули за угол.
— Ну так что тебя гложет? – спросил Деган.
— Я только что объяснил.
— Было дело, – кивнул он.
— Ну и отвали.
— Разумеется.
Мы свернули в очередной проулок, который был темнее и теснее тех, где уже побывали. Мое ночное зрение начало пробуждаться, и убогие окрестности подернулись янтарной дымкой. Острее запахло мочой и гнилым мясом.
— Ну? – произнес Деган.
Я молчал, на ходу вглядываясь в тени.
— Ну? – повторил он.
Будь он проклят!
— Послушай, Никко послал меня припугнуть Дилера, усек? – заговорил я. – Давай сосредоточимся и покончим с этим. Чем быстрее я выберусь из этой поганой дыры, тем лучше!
— Я просто… – начал Деган и осекся.
Из дома впереди выскользнула тень. Через мгновение к ней присоединились еще три, а позади кто‑то кашлянул.
Нас окружили.
Деган не мешкал. Он шагнул вперед, по ходу обнажив меч.
— Мои спереди, – молвил он и двинулся навстречу четверке, перегородившей проулок.
— Добро пожаловать, – произнес я, развернувшись и выхватив рапиру и кинжал. К счастью, сзади наступали всего двое.
Ночное зрение показало, что один был вооружен увесистой булавой, утыканной битым стеклом и гвоздями. Второй держал наготове ножи. Они двигались осторожно, намереваясь взять меня в клещи в узком пространстве.
Позади меня запела сталь – Деган схлестнулся со своей четверкой. Он атаковал и перевел их в оборону, не давая времени себя окружить. Мне следовало поступить так же, но я не вдохновился. Мне с Деганом не сравниться.
И я осторожно двинулся к парню с ножами, наставив рапиру и сжимая кинжал в опущенной левой руке. На его стороне была скорость, на моей – расстояние. Если приблизится, надо бить первым; если будет держаться подальше, мне придется иметь дело не только с ним, но и с его дружком. Время работало на него.
Он отступил на шаг, улыбнулся, и мое ночное зрение отметило тусклый отблеск ножей. Никаких финтов. Я шагнул, он снова попятился. Я сделал еще один шаг. Когда он отступил в третий раз, я резко развернулся и бросился на его дружка с булавой.
Они не ждали такого маневра, и меньше всего последний тип. Он изумленно распахнул глаза и невольно шагнул назад. Напрасно. Пока он выравнивал вес, пока замахивался, я подступил впритык.
Нырнул под руку с булавой и отразил удар рапирой. Дерево сошлось со сталью гарды, и правую руку пронзило отдачей. Пальцы едва не выпустили клинок, но я ударил левой и погрузил кинжал в правую почку по самую крестовину. Он хрюкнул. Я провернул кинжал, малый хрюкнул снова и стал валиться вперед.
Я дернул кинжал. Тот засел намертво. Бросив его, я шагнул в сторону, однако Резун с ножами стремительно попер на меня.
Нож свистнул в паре дюймов от лица, второй задел рубашку. Я отпрянул и еле увернулся от удара в левый бок.
Близко, близко, слишком близко, будь он проклят!
Было тесно, и я не мог ни поднять рапиру, ни отступать быстрее, чем он наседал. Я опустил острие, выставив гарду, и создал между нами подвижный стальной заслон, неистово блокируя колющие и рубящие удары. Неплохо, но надолго не хватит, он рано или поздно прорвется.
Резун снова попер, активно тесня меня. Один блок, другой, затем я ударил его гардой в лицо. Черкнул, ничего особенного, зато удивил. Он заколебался – этого‑то я и ждал.
В мгновение ока я перебросил в левую руку запястный нож. Я полоснул им не чтобы задеть, а с целью продемонстрировать. Резун поспешно отступил.
Я коротко выдохнул – вот такое расстояние уже подходит для рапиры, – шагнул назад и встал в боевую стойку.
Резун еще злобно усваивал новую расстановку сил, когда сзади послышался голос Дегана:
— Я вижу, вы почти закончили?
— Сейчас спрошу, – ответил я. И улыбнулся Резуну: – Мы закончили?
Тот посмотрел на меня, потом через мое плечо в сгущавшуюся тьму. Его глаза распахнулись, он повернулся и бросился наутек.
— Закончил, – изрек я и оглянулся.
У ног Дегана лежали четыре трупа. У всех по одной ране – смертельной. Резуна можно было понять.
— Значит, чисто пугнуть кого‑то? – спросил Деган, продолжив разговор с того самого места, где нас прервали.
Я подошел и осмотрел тела.
— Местный розлив. Слишком крутые, чтоб под Лизой ходить. А у других, с кем я перетер, кишка тонка собрать такую шоблу по первому свистку.
— Значит, простые грабители? – спросил Деган.
— Да.
— Уверен?
— Да, – повторил я.
Деган сверлил меня взглядом поверх трупов.
— Это были грабители, черт возьми! – вспылил я.
— Ты меня успокоил.
Мы возобновили движение.
— Конечно, – заметил Деган, – не будь это ограблением, дальше стало бы хуже. И если станет, а я втянусь…
— Ты слишком умен для этого.
Деган тронул шляпу в насмешливом салюте.
— Конечно. Но если я на время сойду с ума…
— Хорошо, – перебил я. – Если сойдешь, я оплачу это время. Тариф стандартный.
Деган покачал головой:
— Не в этот раз, Дрот. Коль скоро дела вернули тебя в Десять Путей, то они серьезнее, чем мне хочется. Соколиками здесь не откупишься.
Я посмотрел на моего товарища.
— Надеюсь, речь не о Клятве?
Деган удивленно моргнул.
— Едва ли. Все не так ужасно…
Я с облегчением выдохнул.
Мы с Бронзовым Деганом дружили много лет, и я был наслышан о Деганах, но понимал их неважно. Никто не сомневался, что не бывает Рук лучше. Известно было и то, что Деганы держали слово и никогда не оборачивались против клиента после того, как тот заплатил. Но иногда они слишком серьезно воспринимали легенды о происхождении их ордена, вплоть до того, что брали себе имена первых Деганов. Человек, стоявший со мной в переулке, был не первым и не последним Бронзовым Деганом.
Клятва – еще один пережиток времен, когда Деганы были серьезной силой в Теневом Мире. Она связывала Дегана с тобой, а тебя с Деганом, и Деган имел право в любой момент прийти и потребовать обетованное. И ты был обязан отдать все, что Деган захочет. Старики Круга рассказывали дедовские истории о том, что люди, припертые к стене этой Клятвой, предпочитали идти против семьи, чем рисковать последствиями.
Теперь же Клятва стала пустой формальностью, воспоминанием о былом величии ордена, как нынешний Бронзовый Деган был слабым подобием первого. Но Клятву по–прежнему дают и принимают с оглядкой. В конце концов, никому не хотелось навлекать на себя гнев Дегана, не выполнив условий сделки.
— Нет, – улыбнулся Деган. – Хватит ночи с твоей сестрой. Конечно, вкупе с оплатой по стандартным тарифам.
Я послал ему злобный взгляд. Деган положил глаз на Кристиану с самой первой их встречи. И если ото всех моих соратников Кристиана воротила нос, то для Дегана делала исключение. Это было очевидно. Одна только мысль о том, что сестра – пытавшаяся меня убить – сойдется с моим лучшим другом, не просто ужасала, но вызывала некий глубинный трепет не то от родственного беспокойства за Кристиану, не то от дружеского – за Дегана.
— Я заплачу втрое больше обычного, – прорычал я.
Деган снова рассмеялся.
Свернув еще пару раз, мы оказались перед лавкой Федима.
Снаружи она походила на посудную. На столике у входа стояли пара невзрачных кувшинов и несколько кубков. Я подавил желание перевернуть стол – в основном потому, что Дилера этим не проймешь. Большинство барыг хотя бы делают вид, что занимаются законной торговлей, но с учетом выставленного убожества было ясно, что Федим давно распрощался с этой маской.
Я ненадолго прикинул, как быть, если его нет на месте. Мы потратили на поиски лавки большую часть дня. А что, если его предупредили и он залег на дно? Мне не улыбалось искать его дальше по всему кордону…
Но Федим нашелся легко – по кишкам. Они растянулись от порога до живота на десять футов.

7 

Деньги были на месте – и кошелек Федима, и наличность за прилавком. Задняя комната пустовала, там были только кровать и личные вещи.
— Он держит барахло в другом месте, – заключил я, когда вышел и встал лицом к лавке.
— Или его забрали.
Деган стоял на пороге и смотрел в щель занавески, заменявшей дверь.
— И оставили соколики? Нет, это послание.
— От кого?
— От того, кого я должен найти.
— Я думал, ты должен был найти Федима.
— Планы меняются, – сообщил я.
Я подошел к Федиму и заглянул ему в лицо. Для члена Круга он выглядел вполне заурядно: оливкового цвета кожа, лысоватый, длинноносый. Левая щека вся в шрамах от прыщей. Не лежи он покойником, я бы вообще не обратил на него внимания.
— Это плохо, – произнес я.
— Какая неожиданность! – откликнулся Деган.
— Не в том смысле.
И я пошевелил сапогом бездыханное тело Федима.
— Все совсем плохо. Я должен был проделать с ним то же самое. После беседы.
Деган кивнул.
— Ты прав, это плохо. – Затем он криво ухмыльнулся: – Но все равно ирония случая, согласен?
— Да, – проговорил я, – ирония.
До того как мы его нашли, Федим был мелкой проблемой. Мертвым он превратился в серьезную. Вот вам ирония для начала: убей Федима я, это была бы работа; замочи его кто‑то другой – прямое посягательство на власть Никко.
Погано было то, что я мог сказать что угодно, а звон пойдет: «Никко не защитил своих клиентов. Ату его в Десяти Путях!» Именно этого он и пытался избежать, ради чего и направил меня сюда. Если виновного – или виновных – не прищучить быстро и строго, то репутация Никко накроется вместе с моей башкой.
И вот еще немного иронии: поскольку именно я должен был убить Федима, теперь на мне лежала обязанность разыскать того, кто мочканул Дилера, и вернуть должок.
Дрот, Ангел Мщения – бред сивой кобылы.
Я смотрел на Федима и желал его душе длинного и безнадежного пути в Гостеприимные Угодья. Тут Деган дважды щелкнул пальцами. Я поднял взгляд и увидел, что он прижался у входа к стене. Деган поднял один палец и показал на дверь.
Это означало гостя.
Я поискал, куда бы спрятаться, потом передумал и сел на виду за стол в нескольких шагах от трупа Федима. Извлек рапиру и для солидности положил на колени.
С порога донеслось шуршание кожи. Кто‑то кашлянул.
— Федим? – Мужской голос. Приглушенный. – Федим?..
Занавеска отошла, и в щель просунулась голова какого‑то моложавого дядьки с огромными залысинами. То, что осталось от шевелюры, было сбрито до короткой черной щетины. Он прищурился, исказившись узким лицом, и сразу перестал, едва рассмотрел тело на полу. Заметив меня, он было рванулся прочь, но Деган уже схватил его за шею.
Остаток пути Деган волок его волоком. К чести дядьки, тот не орал, – правда, крики вряд ли бы ему помогли. Крики здесь были таким же обычным делом, как тараканы.
Гость был невысок, хотя и повыше меня, а также тощ. Впрочем, не тощ – жилист. Под мешковатой одеждой и провисшим поясом скрывались сильные мускулы, и Дегану пришлось потрудиться. Одной рукой визитер прижимал к себе холщовую сумку.
— Я ничего не видел, – произнес он поспешно. – Вас здесь не было.
— Это плохо, – отозвался я.
Гость прекратил сопротивление и склонил голову набок, насколько позволяла хватка Дегана. В глазах зажегся огонек соглашательства и чуть ли не плотской чувственности.
— А что?
— Мне нужен тот, кто что‑то видел, – пояснил я.
Он посмотрел на мертвого Федима и облизнул губы.
— Например?
— Например, того, кто загасил Дилера.
— Не тебя?
— Не меня. И не его. – Я указал рапирой на Дегана.
— Правду хотите? – спросил дядька.
— Было бы неплохо, – улыбнулся я.
— Я не знаю.
— Мне хотелось услышать другое.
Тот пожал плечами:
— Извини.
Я дернул подбородком. Деган поднажал.
— Стойте! – заорал гость. – Я узнаю! Я могу узнать!
— Как?
— Ухо спрошу.
— Уже спрашивали, – соврал я.
Его взгляд забегал по лавке.
— Но я знаю… знал Федима! Я знаю, кого спросить, где послушать!
Я кивнул, словно обдумывая его предложение.
— Откуда ты знаешь Дилера?
— Он хранит… то есть хранил мое барахлишко.
Я удивленно поднял брови:
— Хранил твое барахло? Толкал, что ли?
Барыги не хранили краденого, они спешили сбыть его с рук.
— Нет, он хранил.
Наверно, я выглядел недоверчиво, потому что Деган снова сдавил ему шею. Тот сгорбился от боли.
— Я Кидала! – прохрипел он. – Федим держал барахло за процент!
— Ах вот оно что! – сказал я.
Теперь понятно.
Кидалы воровали «на круг»: крали у одного, перепродавали другому, потом снова крали и возвращали прежнему хозяину за вознаграждение. Смысл заключался в том, чтобы дважды заработать на одной вещи; Кидалу также не удавалось поймать с поличным, так как она постоянно переходила из рук в руки.
Федим был, судя по всему, посредником при этом Кидале: продавал товар и наводил вора, когда наступало время украсть его заново. Подобные отношения требовали взаимного доверия, потому что оба могли сдать друг друга ради быстрой наживы. А доверие, как я обнаружил, убеждает в надежности, а это приводит к тому, что делишься тайнами. Они‑то мне и нужны.
Я указал на трехногий табурет в углу.
— Садись.
Кидала повиновался. Деган вернулся на пост у дверной занавески.
— Как тебя зовут, Кидала?
— Ларриос.
— Расскажи мне про Федима, Ларриос.
Он пожал плечами:
— Федим – барыга. Мы с ним хорошо ладили.
— Он специализировался на чем‑нибудь?
— Да нет. Скупал все подряд отовсюду: монеты, брюлики, шмотки, железки, книги, пиво… все. Говорил, что в Десяти Путях нужно брать количеством, а не качеством.
— У него были постоянные покупатели?
— Не знаю, он всегда кого‑нибудь находил.
— Кидал кого‑нибудь?
Ларриос фыркнул.
— Понятно, – кивнул я. – Поставим вопрос иначе: кидал ли он кого‑нибудь недавно? Не слышал?
Если я выясню, кому Федим сбывал товар, то по цепочке дойду до того, кто желал ему смерти, или прессовал, чтобы очернить Никко, или то и другое.
Ларриос откинулся на табурете, привалившись к стене.
— Он не говорил. Но какой‑то тип звучал постоянно. Федим не называл его по имени – только «он».
— Что у них за дела?
— Покража небось.
— Логично.
Я указал на его сумку.
— Что там, Ларриос?
Он тонко улыбнулся:
— Покража небось.
— Ты за этим пришел? – спросил я. – Товар толкнуть?
Улыбка Ларриоса стала натянутой:
— Не расслышал, как тебя зовут.
— Точно. Ты не расслышал.
Ларриос скривился в очередном прищуре:
— Ты не местный, не из Десяти Путей. Зачем к нам пожаловали Кенты?
— Побираться, – подал голос Деган от двери.
Я зыркнул на него и резко сказал:
— Мы искали Федима. Но теперь ищем, кто его мочканул.
— И это тоже, – согласился Деган.
— А можно спросить – зачем?
Я пропустил это мимо ушей.
— Чего ты хотел от Федима? – спросил я снова.
Ларриос щурился на меня.
— Федим из ваших, да? – проговорил он после недолгого молчания. – Они вас опередили.
— Они? – переспросил я.
Теперь вопрос проигнорировал Ларриос. Он посмотрел на труп.
— Ты мертвый важнее, чем живой, – сказал он покойнику и осклабился. – А ни соколика не срубить. Поделом тебе.
Я приставил к груди Ларриоса рапиру и задержал.
— Ты сказал – «они».
Он поглядел на клинок, потом на меня. Попытался нахамить, но голос не сдюжил.
— Кто такие «они», зависит от того, кто такой ты.
— Я человек с клинком, и у меня кончается терпение.
— Хороший… довод. – Взгляд Ларриоса вторично прошелся по помещению и снова уперся в меня. – Федим жаловался, что на него наезжают. И ныл, что платит за крышу, а никому дела нет.
— Знаешь, о ком речь?
— В смысле – кто его за яйца брал? Понятия не имею – здесь же не кордон, а проходной двор, ты в курсе? Я помню только, как Федим сказал, что, когда он пригрозил пожаловаться Никко, они ему в лицо рассмеялись.
Отлично. Эти ребята не только наезжали на нашего брата, но и смеялись над Тузами. Если Никко узнает… Нет, про это мне не хотелось думать. Лучше по одному несчастью за раз в порядке поступления.
— Я знаю одно, – продолжил Ларриос. – У этих ребят серьезная крыша.
— С чего ты взял?
— Шутишь? Гнобят не только Никко – Нийян Красные Ногти, банду Пяти Ушей. Может, еще кого‑то. Черт, да я слышал, что даже ребята Келлза на западной стороне…
— Погоди, – сказал я, сделав стойку. – У Келлза и впрямь есть люди в Десяти Путях?
Какого хрена ему тут делать? Я надеялся, что это досужие бредни.
Ларриос пожал плечами.
— Ну…
— Шобла, – сообщил Деган.
— Что? – Я повернулся к двери.
— Резуны, – сказал он, обнажая меч, и шорох стали только подкрепил сказанное.
Я глянул на Ларриоса.
Тот замотал головой:
— На меня не смотри, я работаю в одиночку.
Ему, похоже, стало не по себе.
— Много? – спросил я Дегана.
— Достаточно.
— Достаточно для чего? Чтобы порезвиться, потрудиться или чтобы вырыть нам по могиле?
— Достаточно для того, чтобы подумать о черном ходе.
Я воскресил в памяти заднюю часть лавки.
— Его тут нет.
— Очень жаль.
Я кольнул Ларриоса:
— Кто они?
— Откуда мне знать, черт побери?
Я выбил из‑под него табурет, и Ларриос растянулся на полу. Я присел на корточки и приставил лезвие к его горлу.
— Если узнаю, что это ты навел, то обещаю тебе медленную и мучительную смерть.
— Нет времени, – вмешался Деган.
— Клянусь, – прохрипел Ларриос. Он взмок как мышь. – Я пришел один. Я просто хотел забрать товар. Клянусь!
Я долго смотрел ему в глаза. Два варианта: либо убить, либо довериться.
А, к черту! Деган был прав, времени не осталось. К тому же, если их куча, как он сказал, им незачем человек внутри. И в той же мере плевать, что он с нами.
Я чуть отстранился и указал подбородком на длинный нож, висевший у Ларриоса на поясе:
— Умеешь с ним обращаться?
Ларриос положил ладонь на рукоять и улыбнулся. Зрелище вышло неприятное.
— Справлюсь.
— Теперь мы друзья до гроба, и я могу умереть спокойно, – изрек Деган от двери. – В одиночку, защищая занавеску, зато спокойно.
— Ты еще не умер, – напомнил я, выпрямился и направился к нему, предоставив Ларриосу подниматься с пола.
— Они еще не подтягиваются, – проговорил Деган.
Теперь он отошел от занавески и смотрел в щель между нею и косяком. Он посторонился, и я вгляделся в густевшие сумерки.
Скорую заварушку выдает поведение местных. Они не кричат и не устраивают кипиш – по крайней мере, в знакомых мне частях города. Они медленно рассасываются и исчезают. Это что‑то вроде шестого чувства толпы, инстинкт выживания. И он сейчас заработал вовсю, так как вечерняя улица необычно вымерла.
Взамен я увидел троих мужчин, которые отирались на углу напротив, и еще двоих справа. Слева мужчина и женщина играли в пристенок. Прямо по курсу стояли в дверях еще трое, и я отчетливо разглядел прислоненные к двери луки. Все эти личности слишком часто поглядывали на лавку Федима.
— И еще четверо на этой стороне улицы, – сообщил Деган, когда я отступил от занавески. – Они зашли в дома, перед тем как ты выглянул.
Я негромко присвистнул:
— Двенадцать? По нашу душу?
Деган саркастически усмехнулся:
— Досадная лесть, согласись?
Я бы сказал, – устрашающая. Кто выставляет двенадцать клинков против двух? Неприлично, абсурдно и совершенно излишне даже при участии Дегана. Кто‑то хотел не просто убить нас, а полностью стереть с лица земли.
— И ты не видел, как они подошли?
— Их делянка, им проще, – пожал плечами Деган.
Я постучал рапирой по сапогу. Возможно, они просто караулили нас до чьего‑то прихода. В конце концов, они еще не начали…
— Понеслось, – сказал Деган.
Я чуть отвел занавеску кончиком рапиры. Так и есть: пятеро, стоявшие по концам улицы, медленно двинулись в нашу сторону. Троица в дверном проеме пока не трогалась с места.
— Они не будут спешить, пока не подойдут, – сказал Деган. – Надеются, что мы запаникуем и попытаемся пробиться. Драться на открытой местности проще.
— Хорошо, что мы не паникуем, – сказал я.
— Хорошо, – улыбнулся Деган.
— Есть чем запустить?
Он показал на полку у соседней стены:
— Вазами.
Я вытащил из сапога нож и протянул Дегану. Мне хватит запястного.
Деган покачал головой:
— Это твой стиль, мне не подходит.
Я обернулся к Ларриосу:
— Ты можешь бросить в них?..
Тот исчез. Естественно. Черт! Черт–черт–черт!..

8 

— Незадача, – сказал я.
Деган посмотрел через плечо и увидел, что комната опустела. Он и ухом не повел.
— Если он выбрался… – произнес Деган.
— Значит и мы сможем.
Я рванул в заднюю комнату. Было не до манер и бахвальства, чтобы и бодрячком войти, и Ларриоса застукать. За два шага до порога я оттолкнулся и прыгнул. Завел и скрестил руки над головой, чтобы рапира и стилет отразили возможный удар Ларриоса, и так влетел в комнату. Но если бы он увернулся, я был бы мертв.
Я ударился о пол и неуклюже перекатился. Кинжал выпал. Я трижды и наугад отбил предполагаемые удары и перевел дух.
Никого.
И темень. Только из лавки подтекал тусклый закатный свет. Для обычного зрения мало, а для ночного – чересчур.
Я встал и осмотрелся. На полу лежали циновки, следов на них не оставишь. Стены не сдвинуты, в потолке никакого гостеприимного люка. Я топнул по полу. Под циновками была только грязь.
— Ларриос! – позвал я.
Тишина. Ничего удивительного.
— Ну? – взвыл Деган.
— Подожди!
Деган что‑то буркнул.
Я обежал комнату, колотя рапирой по штукатурке. Стены четыре шага на четыре, никаких пустот. Я прикинул, где я устроил бы тайный выход, и изо всех сил ударил туда плечом. Взметнулось облачко пыли – и все.
Я шарил взглядом по комнате, вбирая смутные формы, грубую ткань и повсеместные тени. Что ж на улице никак не стемнеет?
Под койкой Федима снова оказалась грязь. Под одиноким столом – то же самое.
Я со всей дури ударился в другую стену, отлетел. Пятясь, зацепился каблуком за твердый угол циновки и рухнул на спину. Я кое‑как встал, прикидывая, как быстро сумею выпилить дыру в старых потолочных досках. И тут до меня дошло.
У циновки – и твердый угол?
Я упал на колени и оттащил плетенку в сторону. Точнее, попытался, поскольку она крепилась к полу длинными колышками. Они глубоко уходили в почву.
Я провел пальцами по краям и нащупал края дощатого люка. Под циновкой обнаружились две веревочные ручки. Я потянул за обе, и крышка подалась.
Тяжелая, зараза.
— Ах вы, Ангелы, – выдохнул я, с трудом извлекая ее наружу.
Крышка – сильно сказано: деревянный ящик в полу, доверху набитый землей. Громоздко, но плотно, такую штуку не простучишь.
Под ним зияла сырая шахта, уходившая во мрак. Оттуда потянула ужасным, знакомым зловонием. Канализация.
Внезапно смерть показалась мне не худшим исходом.
Тем не менее я заорал:
— Деган! Валим отсюда!
Деган вбежал, держа в одной руке меч, в другой – увесистую вазу.
— Они скоро полезут, – сообщил он. – Я придержал их горшками, но ненадолго.
Он глянул на дыру и направился к ней. Тут запах ударил ему в нос.
— Тьфу! – Деган скривился и многозначительно посмотрел на меня. – Канализацию всегда найдешь, да?
— Только в твоей компании.
Деган надвинул шляпу плотнее и полез в шахту. Он что‑то ворчал о Носах, которым нравится самая вонь, но вскоре исчез в темноте.
Я поставил «крышку» возле дыры, сел и свесил ноги.
От смрада мутило, он был намного хуже всего, чего мы успели нанюхаться в Десяти Путях. Я соскользнул вниз и услышал снаружи клич. Резуны наступали.
Спустившись на несколько футов, я дернул на себя ящик с землей, чтобы прикрыть отверстие. Ноги уперлись во что‑то круглое и скользкое – какие‑то костыли, забитые в стены. Ящик сдвинулся на два пальца, после чего застрял намертво. Я потянул снова. Тщетно. Ларриос был посильнее меня, если тягал эту бандуру в одиночку. Правда, ему не дышали в спину десять Резунов.
Я оставил ящик в покое и начал спускаться по костылям. Оставалось надеяться, что вонь отпугнет Резунов и они за нами не полезут.
Мрак загустел от смрада и сырости. Через восемь костылей я ощутил под ногой пустоту.
Я завозился, пытаясь найти следующую ступеньку, и что‑то кольнуло меня в плечо. Я пошарил сзади, нащупал в земляной стене углубление. Там находилось что‑то плоское и продолговатое, вроде шкатулки. Так вот где Федим хранил свой товар. Умная скотина. Ларриос не знал о тайнике, иначе бы не оставил. Я вытащил предмет и сунул за пояс. Будь я проклят, если уйду отсюда с пустыми руками.
— Деган? – позвал я.
Снизу донесся голос:
— Тут невысоко, прыгай.
В колодце загуляло эхо.
Я взялся за последний костыль и повис на руках. Я не любил прыгать во тьму, особенно приучившись в ней видеть. Меня подмывало повисеть и дождаться, когда заработает ночное зрение, но я слышал, как Деган шлепал внизу по грязи. Он был лишен такого преимущества и обречен темноте. Каждый миг моей проволочки становился для Дегана мигом слепоты и чуткости к каждому звуку.
Я разжал пальцы и полетел.
Мрак и воздушный поток. Мои ноги встретили что‑то мягкое, затем уперлись в твердое и скользкое. Дерьмо и труба для дерьма соответственно. Я пошатнулся, ноги разъехались, и я упал на колено и руку, чтобы не рухнуть совсем. Нечистот было по икры. Поскольку я неудачно приземлился, то замарался до пояса и выпачкал левый локоть.
Ну и вонь! К горлу подкатило, я чуть не сблеванул. Кишки скрутило, во рту стало горько от желчи. Воля возобладала, но сколько я продержусь – неизвестно.
— Ларриос – покойник, – выдохнул я, встал и отряхнул левую руку. – Слышишь, Ларриос? – заорал я. – Ты покойник!
Эхо загуляло по всему туннелю. Мне почудилось, что издали донесся смех, но черт его разберет в таком месте.
Сволочь.
— Как дела? – спросил Деган откуда‑то справа.
— Волшебно. – Я сплюнул и пошел на голос. – Какой идиот додумался устроить кроличий ход прямо в канализацию?
— Тот, кто предпочел вонять, а не сдохнуть.
— Тьфу!
Однажды мне уже пришлось уходить через канализацию – пару лет назад, по схожей причине, но я оказался в безвыходном положении. А в данном случае люди добровольно полезли в потоки дерьма под Илдреккой, и это не укладывалось в голове.
Тенькнула тетива, и что‑то плеснуло в жиже. Затем опять.
— Стрелы, – пояснил Деган. – Они простреливают шахту.
Я улыбнулся и приложил чистую руку ко рту.
— Метко! – заорал я в потолок. – Ты только что подбил кусок говна!
Мы отошли от дыры, и они никак не могли в нас попасть.
— Значит, тебя и подбили! – откликнулись сверху.
Я зло рассмеялся:
— Иди и возьми меня, сучоныш!
В колодце послышались отзвуки голосов. Свистнула еще одна стрела. Если они совсем дурные, то полезут за нами и мы их перережем по мере появления. Но вряд ли они так тупы, хотя мечтать не вредно.
— В другой раз, братишка! – крикнули сверху.
Послышался звук, словно что‑то волокли по полу, потом глухой удар. Они вернули Федимову «крышку» на место.
— Оклемался? – спросил Деган.
— Почти.
Мы пребывали в кромешной тьме. Деган, стоявший справа, шумно дышал через рот – как и я. Это плохо помогало от запаха, а скоро вернется и вкус. Я не хотел тянуть до того, как это произойдет.
Я стоял неподвижно и всматривался во мрак, выискивая первый янтарный проблеск – знак пробуждения моего дара. Тот не заставил себя долго ждать.
Первым я различил кирпич, выпиравший из дальней стены, – темно–красный на черном. Затем по сточным водам забегали алые и золотые пятна – где‑то застойные, где‑то подвижные. Я уже позабыл, каким безмятежным бывает этот неторопливый танец красок, при свете дня отвратительный.
Затем обозначился Деган, а следом быстро нарисовались своды и потолок. Я задрал голову и увидел, что выходное отверстие шахты ближе, чем мне казалось. Там же болталась настоящая крышка люка, которую Ларриос так и оставил в спешке. Нам повезло, ибо мы могли бы уже валяться, утыканные стрелами.
Выше был каменный карниз, к которому от люка тянулась веревка. Тот, кто знал о ее существовании, мог чистым перебраться на сухую каменную дорожку, которой имперские инженеры пользовались для осмотра стоков.
Я быстро прикинул, не вернуться ли этим путем, но сообразил, что по другую сторону ящика нас могла ждать засада.
— Слева дорожка, – сообщил я.
Мне не хватило духу сказать Дегану, что мы могли обойтись без купания в дерьме.
Я подвел его к стене и помог взобраться наверх. Потом взгромоздился сам.
— Узнаёшь что‑нибудь? – спросил он, пригибаясь под сводом.
Я посмотрел по сторонам и заметил пустую скобу для факела. У того, видно, выросли ноги, и он смылся на пару с Ларриосом.
— Не особо, – ответил я. – Я так далеко не забирался.
— Ларриоса видишь?
— Нет.
— Где‑то рядом должен быть выход. Я уверен, что он не стал бы здесь шариться наугад.
Я кивнул и вспомнил, что Деган меня не видит.
— Может, водосток или входной туннель.
— Тогда веди.
Я положил руку Дегана себе на плечо и пошел направо. С тем же успехом можно было и налево.
Мы то и дело оскальзывались на слизи и крысином помете. В одном месте ступенька обвалилась, и нам пришлось пробираться по краю, прижавшись к стене. Нам постоянно встречались крысы, и мне пришлось обнажить рапиру и сбрасывать самых наглых в нечистоты. Крысы негодовали, и их визг звучал резким контрапунктом хлюпанью и капели.
Немного позже, когда я согнулся над канавой, чтобы вторично извергнуть остатки содержимого желудка, Деган чуть крепче сдавил мое плечо.
— Чувствуешь? – спросил он.
Я сплюнул, разогнулся и понадежнее прислонился к стене. Проклятая вонь, никогда ее не выносил.
— Что? – просипел я, нащупывая чистой рукой кисет с травами. Слава Ангелам, масляная пропитка уберегла его от воды.
— Сквозняк, – пояснил Деган.
Я поднял голову и подождал.
— Ничего не чувствую, – сказал я.
И снова занялся кисетом, достав оттуда два пергаментных пакетика. В одном были корешки эчембера, в другом – перетертые семена мисенниуса. Я надорвал зубами первый. Половина просыпалась, пока я донес пакетик до рта. С порошком получилось легче, половину его я досыпал в рот к корешкам и принялся жевать. Эчембер был неплох, но мисенниус без вина – страшная гадость. Если повезет, желудок успокоится, а чувства притупятся достаточно, чтобы вытерпеть вонь.
— Вот опять потянуло! – сказал Деган уже веселее.
Теперь и я почувствовал легчайшее дуновение ветерка.
— Да, – согласился я.
Сквозняк означал вентиляцию. Вентиляция – выход.
Мы выяснили, что дуло из бокового туннеля. Повеяло свежестью – точнее, ее слабым подобием.
Я пошел первым. Потолок оказался низким: я сгорбился, а Деган и вовсе согнулся чуть ли не вдвое. Мы шлепали, пока я не начал различать впереди янтарное свечение поярче – полоску звездного света с толикой лунного.
— Выход у нас над головами, – проговорил я. – Решетка или какой‑то отнорок.
Деган не ответил.
Через десять шагов вонь начала отступать. Еще пять – и я позволил себе облегченно улыбнуться. Да, решетка над стоком, в своде туннеля. Несмотря на зелье, я слышал уличные голоса.
— Это реше… – зашептал я, и Деган вдруг схватил меня, прижал к стене и залепил рот ладонью.
— Тсс! – прошипел он сквозь зубы.
Я замолк. Деган подержал меня так, потом отпустил. Я обернулся к нему – мол, что за дела, – но он напряженно прислушивался. Голова склонена к плечу, глаза уставлены в темноту туннеля. Спустя немного времени он раздосадованно покачал головой.
— Они близко, – прошептал Деган так тихо, что я едва расслышал, хотя нас разделяло несколько дюймов.
Мы осторожно двинулись вперед, по вязкому, хлюпающему шагу за раз. Очутившись под самой решеткой, мы снова остановились. Голоса никуда не делись.
– …Не нашли? – донесся сверху женский голос.
— Ничего стоящего, – ответил мужчина.
Судя по звуку, они стояли шагах в пяти от решетки.
— А книга?
— Ни следа.
Женщина витиевато выругалась.
— Столько денег раздали, – сказала она, – столько готовились – и опоздали буквально на минуту!
Кто‑то врезал по чему‑то.
— Это тоже результат, – заметил мужчина.
Голос был как ножом по стеклу.
Я посмотрел на Дегана. Тот положил мне ладонь на плечо, чтобы вообще не шевелился. У него обозначились желваки.
— Не найти книгу – не то же самое, что найти, – отозвалась женщина.
— Может, и так, – сказал мужчина. – А может, и нет. Зависит от того, кто ее увел.
— Держу пари, что это Ларриос, – пророкотала женщина.
Хватка Дегана усилилась. Я подался к свету, который сочился через решетку.
— А те двое? – снова заговорил мужчина.
— Трудно сказать, – ответила женщина.
Я неожиданно осознал, что она чуточку шепелявила, и это было по–своему соблазнительно.
— Из твоих слов следует, что они пришли не к Ларриосу, – иначе бы не схватили его. Кто‑нибудь знает, кто они такие?
Голос мужчины прозвучал подчеркнуто бесстрастно:
— Один из них, возможно, Деган.
Наступила пауза. Я так и видел, как женщина сверлит мужчину взглядом в ожидании дальнейшего.
— И что? – спросила она наконец.
— Я не знаю. Меня там не было, не забывай. Уриос говорит, что видел Деганский меч. А второй был низенький, чернявый и с воровскими повадками.
— Деган и вор, – задумчиво повторила женщина.
Я вдруг испытал озноб. Она как знала, что мы под ней. Голос прозвучал слишком уверенно, осведомленно, и мне это не понравилось.
Мужчина кашлянул.
— Насчет Федима…
— Да, – очнулась женщина, – его смерть всполошит многих и спутает мне все расписание.
Она надолго замолчала.
— Приберись тут, – в конце концов приказала она. – Избавься от трупа и раздай людям денежку, чтобы не совались и помалкивали. Я не хочу иметь с этим делом ничего общего.
— Надолго ли? Рано или поздно языки развяжутся.
— На столько, на сколько мы можем себе позволить. А пока найди Ларриоса.
Я услышал удалявшиеся шаги. Они сопровождались позвякиваньем не то колокольчиков, не то украшений.
— А как быть с Деганом и вторым? – спросил мужчина громко, вдогонку.
Перезвон стих.
— Я сама этим займусь, – ответила женщина издалека. – Ищи Ларриоса и книгу.
Шаги возобновились. Затем я услышал, что и мужчина пошел прочь. Вскоре остались только капель и крысиный писк.
— Как ты узнал? – спросил я, берясь за решетку. Та прочно сидела на месте и не шелохнулась.
— О чем? – спросил Деган.
— Не беси меня.
Он подошел ближе.
— Я ничего не «знал». Я подозревал.
Я вынул из‑за голенища нож и начал крошить раствор вокруг решетки.
— Черта с два! – сказал я. – Ты меня чуть по стене не размазал из‑за этого якобы предчувствия.
— Тебе невдомек, что я готов был размазать тебя из‑за меньшего.
— Ха–ха, – отозвался я.
Света, наверное, хватало, так как Деган вытащил из‑за пояса ножик и стал помогать.
— Я решил, что нас будут искать, – проговорил он чуть погодя. – В конце концов, они знали, что мы ушли по канализации, а людей у них хватит, чтобы расставить везде.
Известковая крошка сыпалась мне в лицо, и я встряхнул головой.
— Но когда мы их услышали, – напомнил я, – ты не мог знать, что разговор шел о лавке Федима.
— Это казалось вероятным. Ты сам сказал, что товара там не было.
— Херня, – отозвался я.
Деган вытер с лица пыль, потом продолжил работу.
Я долго сверлил его взглядом.
— Значит, не скажешь?
Он толкнул решетку.
— Похоже, с этого края свободнее. А с твоего?
— Деган… – начал я.
— Мне показалось, что я узнал голос, – вдруг сказал он.
— И?.. – подстегнул я.
— И не ошибся.
— И?
— И больше я ничего не могу сказать.
Я опустил руку.
— В смысле? Что значит – не можешь?
Деган тоже опустил нож и обернулся ко мне в свете, который сочился сквозь канализационную решетку.
— Не могу. Хотел бы, но не могу.
— Не можешь или не скажешь?
— Не могу, – ответил Деган. – Если бы дело было только за дружбой, я бы сказал, но…
Он вернулся к своему занятию.
Я долго рассматривал его в полоске звездного света.
— Это как‑то связано с Деганами? – спросил я.
Деган продолжал трудиться.
Я сглотнул.
— Дело в этой чертовой Клятве?
Скрежет стих. Деган понурил голову. После этого он мог и дальше молчать.
— Ну охренеть теперь! – сказал я.

9 

Когда мы выбрались из канализации, улица была безлюдна. От женщины и мужчины, беседу которых мы подслушали, не осталось следа. Полоска ночного неба чернела в соседстве с янтарно–медными крышами, какими их показывало ночное зрение. Стояла луна – значит, еще не поздно.
Деган сделал глубокий вдох:
— До чего свежий воздух в Десяти Путях – кто бы мог подумать!
Я не ответил. Случившееся в туннеле не укладывалось в голове.
Клятва. Если Деган сослался на Клятву, имея дело со мной, то там, внизу, что‑то изменилось. Что‑то, вытекавшее из подслушанной беседы, касавшееся меня, его и Десяти Путей. И он ничего не объяснил, потому что был Деганом, равно как и не мог сказать, что из‑за этого менялось.
Знай я его хуже… Но я знал хорошо. Я не понимал, что изменилось, но был уверен: он скажет, если дело коснется моей жизни и смерти. Мне приходилось верить, иначе все теряло смысл. Нужно довериться жизнью хотя бы одному человеку, так как без этого жить незачем. Деган всегда оправдывал мое доверие, и я поступал с ним так же.
Про Клятву Деган сказал мне одно: даже если бы я захотел ее дать, он бы ее не принял. Меня это устроило, благо я и не хотел – только не над трупом Дилера и при засаде в Десяти Путях. Если уж испытывать дружбу, то ставки должны быть намного выше.
Я последовал примеру Дегана и глубоко вдохнул ночные запахи – весьма недурные.
— Ладно, – сказал я, вернувшись мыслями к подслушанной беседе. – Что скажешь о книге, которую они ищут? Или об этом тоже нельзя?
— Ничего – и можно, – отозвался Деган. – Что бы это ни была за книга, кому‑то она нужна позарез. Достаточно, чтобы направить к Федиму десяток Резунов.
— Возможно, они боялись, что у него ее кто‑нибудь отберет.
— Об этом я не подумал, – поджал губы Деган. – Ты думаешь, что убийца тоже пришел за книгой?
— Хочешь сказать, что этот кто‑то прибыл, ничего не нашел и с досады мочканул Федима? Не исключено. Но так мы мало что выясним. С другой стороны, в Круге полно придурков, которые сначала режут, а потом думают. – Я покачал головой. – Я думал, что Федима показательно пришили те, кто на него наезжал. Теперь я в этом не уверен. Здесь сошлось много дорожек, и это напоминает мне вот о чем…
Я завел руку за спину и вытащил футляр, добытый из тайника Федима в шахте. Чуть длиннее моей руки и такой же ширины, прямоугольный, с плоским дном и скругленной крышкой.
— Что это?
— У Федима нашел.
— Думаешь, это и есть товар, за которым приходил Ларриос?
— По–моему, это то, на что Ларриос хотел обменять книгу.
— А у него было книга?
— У него что‑то лежало в сумке, и он не горел желанием показывать, что там такое. Возможно, книга. А может, и нет. – Я помахал футляром. – В любом случае я уверен, что этим с ним хотели расплатиться.
Деган посмотрел на футляр, потом на меня.
— Ну и чего ты ждешь?
Я положил ладонь на застежку и поднес ящичек ближе к глазам. Деган подался, заглядывая через плечо. Футляр был в грязи и слизи, но я различил палисандровую обшивку по краям и инкрустацию слоновой костью на крышке.
— Нет, – вдруг сказал я и спрятал его обратно за пояс. – Нет, это подождет, пока не выберемся из Десяти Путей. Нас еще могут искать.
Деган выпрямился и смерил меня взглядом:
— Это из‑за Клятвы? Мстишь?
Но я уже пошел дальше, чтобы он не заметил ухмылки.
— Ни в коем случае!
— Да–да. Лучше молись, чтобы мы еще дюжину Резунов не встретили.
Мы двинулись прочь из Десяти Путей, настороженно озираясь. Если нас и искали, то не нашли. Что до местных лихих людей, то мы выглядели и пахли, как Черпальщики, и с нами не связывались. Золотарей не трясут.
Вернувшись на территорию Никко, мы обнаружили, что нас чурались не только члены Круга, но и Светляки. И даже городская стража куда‑то свалила, стоило нам появиться.
— Хороший способ отвадить Крушаков, – заметил я, кивнув на очередной убегавший патруль в красных кушаках.
— Не. По запаху в два счета найдут.
Деган рассеянно почесал ногу. Одежда подсохла, и под ней свербело.
— К Мориарти? – предложил он.
— А что нам остается?
Деган издал смешок.
— Встретимся на месте.
Мы расстались. Я пошел домой за сменой белья.
Долгий вечер у Мориарти манил меня, подобно нескромной фантазии, когда я свернул на Уступчатую улицу. Горячая ванна – чтобы смыть грязь; холодная купальня – чтобы встряхнуться и вернуться в сравнительно нормальное состояние; дальше – теплая, дабы снова почувствовать себя человеком. А после, может быть, дойдет и до девочек Мориарти…
Да. Самое то. Потом можно будет вернуться в Десять Путей золотить ручки и проламывать черепа. Успею и слухи собрать, и Круг потеребить – включая Ларриоса.
Но сейчас мне хотелось лишь вымыться.
В аптеке было темно и наверху, и внизу. Я постоял под аркой, за которой начиналась лестница, оглядел улицу и крыши. Никого. Отлично. Если уж я не видел людей, которым платил за то, чтобы присматривали за домом, то их никак не засечь обычным зрением.
Мое белье так и лежало у подножия лестницы. Козима оставила его как есть, верная слову. Я затолкал в корзину выбившийся рукав и крадучись двинулся вверх, перешагнув через три ступени, которые нарочно расшатал до скрипа.
В итоге именно корзина спасла мне жизнь.
Я был уже наверху, когда на меня бросился ассасин. Он скользнул вдоль перил и ударил быстро, не дав мне отреагировать. Хороший ход – я стоял неудачно, спиной к пустоте, и отступать было некуда, а руки заняты. Мне оставалось смотреть, как он вонзает стилет в мою грудь, то есть в корзину с бельем, которую я держал перед собой.
Прутья корзины треснули и подались. Я ощутил за ударом вес его тела, который направил сталь в корзину, корзину – в меня, меня – в пустоту. По бесстрастному лицу я опознал бывалого Клинка – ничего личного, никаких чувств, одно умерщвление.
Он показался мне смутно знакомым.
Я отпрянул, ища ногой опору, которой не было, и тут сквозь запах нечистот пробился сладкий и стойкий аромат… Духи. Я помнил эти духи!
И это лицо.
Сестрицын курьер.
— Тамас, – проговорил я.
Корзина с бельем подпрыгнула, а я опрокинулся.
И пока летел вниз, успел напитаться темной, холодной яростью. Кристиана! Опять! Потом я ударился о ступеньки, и гнев сменился болью.
Я наполовину скатился, наполовину соскользнул. Острые углы, гулкие удары, яркие вспышки. Как минимум раз я перекувырнулся через голову. Я помню, что орал и чувствовал вкус крови.
Полет завершился тем, что я остался лежать кулем. Тамас все еще стоял наверху. Белье разлетелось по лестнице.
Я увидел, как убийца сделал первый шаг вниз.
Пора уходить, Дрот. Надо убираться отсюда на улицу, в ночь, где он меня не найдет.
Я кое‑как оторвался от пола. Мир накренился. Острая боль в затылке затмила прочую: башка, пока я летел, познакомилась со ступенькой.
Шатаясь, я вывалился наружу и устремился направо. Я знал, что мне туда, но зачем? Там что‑то было… что‑то важное…
Теперь из лавки Эппириса доносились голоса. Кто‑то плакал, кто‑то кричал. За ставнями вспыхнул свет. О нет, Эппирис, только не это, не выходи с лампой. Мне нужно видеть дорогу, черт побери!..
Я нащупал рапиру, извлек. Сталь сверкнула червонным золотом. Я упер кончик в землю – сойдет за тросточку.
Вкус крови, а во рту пересохло. Я попробовал сплюнуть. Не вышло.
Направо. Шагай направо.
Новые голоса. Удары в доме. Аптекарь, не выходи! Я открыл рот, чтобы остеречь его криком, но только пискнул.
— Ты не пришел на встречу, – донеслось с лестницы.
Тамас.
— Невежливо, Нос.
Я моргнул. Встреча? Ах да, письмо Кристианы. Я забыл о вечернем свидании. Только она не сказала, что позвала меня на мое же убийство.
— Откровенно говоря, я не думал, что ты предпочтешь баронессе навозную кучу, – сказал Тамас. – Впрочем, о вкусах не спорят.
Голос звучал близко. Значит, бежать бесполезно, да и какой это бег? Я развернулся и выпрямился, держась правой стороны. Я вспомнил, зачем туда шел. Еще не рядом, но и этого хватит.
Я выставил рапиру, целясь в глаза. Кончик дрожал сильнее, чем мне хотелось.
Тамас только что выступил из арки. Плавные движения, расслабленная походка. Нервный и робкий курьер исчез. Губы насмешливо кривились. В левой руке он держал широкий обоюдоострый клинок – наполовину длинный кинжал, наполовину короткий меч. В правой было четыре фута веревки. Она была равномерно усеяна узлами, в которых скрывались лоскутки и бумажки. Он описал ею ленивый круг.
Я попал в беду.
Он двинулся вперед, и я отступил, не отводя оружия. Я лучше видел в темноте, зато он не летел с лестницы. Силы были бы равны без заговоренных узлов, которыми он размахивал.
Я услышал, как отворилась дверь. На лестнице посветлело, и Эппирис окликнул меня.
— В дом! – заорал я. – И дверь запри!
Дверь захлопнулась, свет погас.
Тамас посмотрел на аптеку, потом на меня.
— Не беспокойся, – утешил он. – Мне заплатили только за тебя.
Я отступил еще на шаг и левой рукой вытащил поясной кинжал. Теперь подходи.
— Она тебя обсчитала, – сказал я.
Тамас улыбнулся, потом пожал плечами. Веревка прибавила прыти. Как и он.
Тамас мгновенно оказался рядом и сделал выпад мечом. Я опустил свой, описал рапирой дугу, отбивая его клинок вправо, и левой ногой шагнул в открывшуюся брешь. Мое тело блокировало его правую руку, рапира отвлекала левую, и я надеялся беспрепятственно выпустить ему кишки кинжалом.
План был хорош. Увы, Тамас не пошел мне навстречу. Как только я двинулся в наступление, он отступил назад и вправо, очутившись вне досягаемости кинжала. Одновременно он вытянул меня веревкой. Времени уворачиваться не было, и я попытался поймать ее на кинжал. Не вышло.
Веревка хлестнула по левой руке и захватила спину. Я услышал три легких хлопка, и сразу в трех местах меня пронзила боль.
Этого я и боялся, в узлы вплетены руны.
Я отскочил и ткнул рапирой ему в лицо, чтобы не двинулся следом. Он отбил финт и улыбнулся. Три узла на веревке дымились и горели янтарем.
Я понял, что только наполовину ошибся, когда при первом знакомстве решил, что он Рот. Дело оказалась серьезнее. Ему было незачем говорить, для колдовства хватало ударить.
Я встал в более традиционную стойку: правую руку вперед, корпус слегка назад, рапира на уровне пояса. Развернулся боком и завел левую руку за спину, чтобы при первом случае исподтишка метнуть кинжал.
Или чтобы он так подумал. По правде говоря, левая рука уже онемела от рун. Я сомневался, что вообще удержу кинжал, – не то что бросить…
Веревка снова зазмеилась в руке Тамаса. Он скрестил со мной клинок один раз, потом другой, затем перешел к захвату и походя хлестнул веревкой, метя в пах.
Я попытался высвободить рапиру, подведя острие под его клинок и вернув в исходное положение. Мне нужно было обезвредить веревку. Я понятия не имел, справится ли сталь с глиммером, но пора было выяснить – момент был не хуже любого другого. Но вопрос быстро перешел в разряд академических. Я не поспел с рапирой и только выбросил левую кисть, как принял удар веревки на суставы.
Хлопок. Боль. Кинжал упал на землю.
Я снова отступил. Мне неплохо удалось расцепиться, благодаря чему я сумел скользнуть мимо его клинка и полоснуть по груди на выходе.
Тамас повел плечами, продолжая улыбаться.
Я сделал еще один шаг назад. Слева открылся проулок.
Кто‑то вдали заорал, призывая Стражу. Звон стали взбудоражил округу. Но я прекрасно знал местных Крушаков: они прибудут как раз вовремя, чтобы чесать репу над пятнами крови на мостовой. В конце концов, Никко платил им именно за это.
Я провел финт Тамасу в голову, а когда хотел отразить удар, резко пригнулся и ткнул ему в пах. Веревка свистнула у меня над головой, а я на палец промахнулся мимо мошонки, и острие рапиры прошло между его ногами.
— Дерешься хорошо, убиваешь плохо, – сказал я, распрямляясь и возвращаясь в стойку.
Тамас презрительно выпятил губу:
— Тебе просто повезло.
Настала моя очередь пожать плечами. Я снова попятился.
— Намылился в проулок? – поинтересовался он, наступая.
Я не успел ответить, как Тамас хлестнул веревкой, целя в голову, и я шарахнулся вправо. Он шагнул туда же, очутившись между мной и проулком.
Тамас прицокнул.
— А ведь считаешься Тертым, – заметил он, с притворным сочувствием качая головой. – Не думал, что с тобой так легко справиться.
— Заканчивай, – ответил я.
Тамас раскрутил свою веревку.
— С удовольствием.
— Я не тебе, Клинок, – улыбнулся я.
Говорю же: он был проворен. Тамас почти успел развернуться, когда из проулка выступил один из моих Дубов и проткнул его мечом. Веревка все еще вилась в воздухе, когда он рухнул наземь.
Я опустил рапиру и попытался сжать пальцы левой руки в кулак. Но вся рука висела, налившись болью.
— Какого черта вы ждали? – гаркнул я.
Дуб – амбал с каменной рожей, по кличке Ссадина, – уперся ногой в труп и выдернул меч.
— Только поспел, – сказал он.
— Какого хрена, что значит – только поспел?
— С поста, чуть штаны не порвал, – невозмутимо сообщил он, указывая на крышу дома в паре кварталов от нас. – Через проулок быстрее, я отсюда и вышел.
— А здесь кто должен был стоять?
Ссадина сморщил нос и отступил на шаг.
— Рома.
— И где она?
Ссадина пожал плечами.
— Зови Птицеловку, – велел я.
— Да она уж, верно, идет.
— Зови, тебе сказано.
Ссадина протяжно и заливисто свистнул, а я опустился на колени у тела Тамаса. Выходное отверстие пузырилось кровью. Полузакрытые глаза уже остекленели. Он не ответит ни на какие вопросы.
Я быстренько ошмонал Клинка: пригоршня соколиков, еще два кинжала – и все. Ножи я бросил, монеты отдал Ссадине, а веревку свернул в бухту и положил, стараясь не касаться узлов. Теперь, когда возбуждение отступило, я ощутил последствия падения с лестницы.
— Избавься от тела, – приказал я, вставая и держа конец веревки между большим и указательным пальцами.
Ссадина поднял меч Тамаса, сунул за пояс трупа и поволок все это прочь.
Я пошел обратно в аптеку. Эппирис ждал меня в дверях своей комнаты в свете свечи. Мое ночное зрение полыхнуло, на глаза навернулись слезы. Мне хотелось отвести взор и смотреть в прохладную подножную тень, но я вскинул голову и стиснул зубы.
Эппирис стоял и молча глядел на меня, пока я шел. Он был из тех людей, которые кажутся выше, чем на самом деле: статный, широкоплечий, с мощной челюстью и высоким лбом. На самом деле он был всего на три ладони выше меня, но крепок телом, духом силен, а потому не выглядел коротышкой.
Из комнаты доносился голос Козимы, она успокаивала девочек.
— Обезболивающего, – бросил я. Каждый шаг отзывался мучением, каждый следующий – хромотой. – Побольше.
Он кивнул.
— Все в аптеке. Там и поговорим.
Прежде чем я успел ответить, он захлопнул дверь у меня перед носом.
Вечерок наметился замечательный.
Я поморгал в полутьме, дожидаясь, пока глаза оправятся от ожогов, причиненных свечой Эппириса. Я знал, что, если сосредоточусь, выздоровление пойдет быстрее, но мне не хватало воли. Вместо этого я просто пошел к лестнице.
Белье валялось повсюду. Я нагнулся, подобрал корзину и осмотрел застрявший нож.
Сзади кашлянули. Я обернулся и увидел Птицеловку Джесс, стоявшую под сводом выхода.
— Начну с того, – заявила она, – что я не знаю, как он проник внутрь.
— Через порог, где ты стоишь, – ответил я, ставя на пол корзину. – Забавно то, что за дверью кто‑то наблюдал.
Дубовая Госпожа заложила руки за спину и зыркнула из‑под светлых бровей. Ее грива, такого же роскошного цвета, сейчас была собрана в пучок и спрятана под широкополой зеленой шляпой. Шляпа была велика, отчего тонкое лицо и узкие плечики казались миниатюрнее обычного. Из‑под зеленого дублета выбивалось грязное кружево. Юбка была темно–коричневая, но я знал, что под ней скрывались зеленые чулки. Ей было не больше девятнадцати, и я, не будь в такой ярости, немедленно поволок бы ее наверх.
— Мы его не видели, – сказала она.
— «Мы»?
— Ладно, я. Но я обходила посты, так что не уверена. За входом наблюдал Силос. Я выясню, в чем дело.
— Дело в том, – повысил я голос, – что меня чуть не кончили в моей же прихожей! Меня спустили с лестницы, выгнали на улицу, а твои наблюдали! Не замани я Клинка в проулок, Ссадина так и ловил бы вшей, а я был бы мертв.
— Я была на подходе.
— Откуда, когда?
— Дрот, чтобы спуститься с крыши, нужно время.
— А Рома?
— А что с ней? – Птицеловка склонила голову набок и нахмурилась.
— По словам Ссадины, ей велели стоять в проулке, откуда он выскочил, но ее там не было.
Птицеловка обернулась и посмотрела в сторону проулка.
— Проверь людей, Птицеловка, – посоветовал я. – Может выясниться, что кого‑то перекупили у тебя под носом.
Она резко повернула голову.
— Мои люди не продаются, – отрезала она. – Я не шакалю, и они тоже. Поэтому ты нанял меня, а я – их. Я поговорю с Ромой и выясню, что стряслось, но я ее знаю. Она бы не подвела.
— Советую не ограничиваться разговорами, – возразил я, – иначе подключатся люди, которым это не понравится.
Птицеловка уперла руки в боки:
— Послушай, Дрот, я накосячила. Ты чуть не погиб, а я отвечаю за твою жизнь, и это мой косяк. Ты вправе злиться, но злись на меня. Ссадина, Рома, Силос и остальные – моя забота. Я с ними разберусь. Не надо угрожать наездами на моих ребят – я наеду сама.
Я положил здоровую руку ей на плечо ближе к шее. Она вздрогнула, но не отпрянула.
— Слушай внимательно, – сказал я. – Если кто‑то оголяет мой тыл, я сильно огорчаюсь. И воспринимаю это как личное. Поговори с Оленями, которых ты называешь Дубами, и уладь это дело. А заодно передай, что в следующий раз я разберусь с ними сам.
Птицеловка сжала зубы и выпятила нижнюю губу. Тот, кто ее не знал, мог решить, что она дуется, а вовсе не сдерживает желание меня придушить.
— Мои люди, Дрот, – повторила она, – это моя забота.
— Моя шкура важнее твоих людей, – отрезал я. – Имей это в виду.
Птицеловка стиснула зубы чуть сильнее.
— Лучше бы ты… Да, к черту! – Она зажала нос и отступила на два шага, отмахиваясь. – Я не могу с тобой спорить, от тебя жутко воняет. Клинок напал на тебя с ночным горшком?
Я подавил желание взглянуть на свою одежду.
— Это длинная история.
— Тогда расскажешь мне ее после ванны. А я пойду выясню, что случилось с моими людьми, пока не сблевала обед. Еще поорешь или можно идти?
— Не буду, – махнул я рукой. Адреналин иссяк, и я ощутил усталость. – Хотя постой.
Птицеловка остановилась за самым порогом и обернулась. Заходящая луна посеребрила волосы на холке.
— Чего тебе?
— Пошли кого‑нибудь разыскать Джелема Хитрого. Сейчас он либо на Латунной улице, либо в Казарменном кордоне.
Птицеловка кивнула.
— Это займет какое‑то время. – Она неопределенно помахала в сторону улицы. – Сначала здесь.
— Найдешь меня.
— Да уж наверное, – отозвалась она.
Затем пошла прочь – решительно и стиснув зубы. Я не завидовал ее людям, сейчас их поджарят на медленном огне.
Я присел на ступеньку. Меня ждал Эппирис, но на него не осталось сил. Пять минут покоя. Пять, и не больше.
Я откинулся назад и поморщился: что‑то сдвинулось и впилось в поясницу. Ах да.
Я завел руку и вытащил футляр – вернее, то, что от него осталось. Крышка не пережила полета с лестницы и развалилась надвое, а изящные петли и застежка были изуродованы.
Нечистоты подсохли и кое–где отвалились. Теперь я лучше видел инкрустацию: в слоновой кости посверкивали золотые нити и даже блеснуло нечто похожее на драгоценные камни. Да, за такую штуковину можно…
— Сукин сын! – сказал я, осторожно приподнимая разбитую крышку.
Внутри изуродованного футляра на бархатной подушке, надушенной миррой, покоилась узкая стеклянная трубочка. Ее обвивала золотая филигрань; цветочный узор и затейливые символы почти скрывали стекло. Но мне не нужно было заглядывать в оконце, оставленное меж золотых узоров, ибо я и так знал, что там. Но все равно заглянул и увидел старое, поблекшее, грязноватое перо, с конца почти лысое.
Я знал его; точнее, я знал про него. Им пользовался император Теодуа при написании Второй Апологии в попытке примириться с прочими инкарнациями почти два века назад. По всем статьям он оставался самым здравомыслящим, но это не помешало ему в дальнейших воплощениях направить другим своим «я» гораздо более резкие эпистолы.
Я подавил желание трижды поклониться перу, затем еще трижды, а потом снова. Через мои руки прошло столько реликвий, что я был проклят чуть больше, чем навсегда, и не мог надеяться заслужить милость Ангелов таким благочестием.
— Сукин сын! – повторил я, разглядывая золоченую трубочку. – Зачем тебе понадобилась моя реликвия, Федим?

10 

Я сидел на нижней ступеньке и пытался сообразить, что к чему. Тщетно.
Атель и Федим, Федим и Атель – была ли между ними прямая связь, или реликвия прошла через много рук, пока не очутилась у Дилера из кордона Десять Путей? И что она вообще там делала? Имперские реликвии ценились людьми богатыми и влиятельными – таких там не было, а уровень Федима был слишком низок.
Все это, похоже, было связано с книгой, которую искали Резуны и их хозяева. Они считали, что книга у Федима; она же нынче могла быть у Ларриоса, и мне вдруг тоже очень захотелось на нее взглянуть.
Я вытащил из кисета с ахрами бумажку и разгладил ее между пальцами. Там говорилось: «имперский», «реликвия» – но что еще? Если между Ателем и Федимом, реликвией и книгой существовала связь, то я влип серьезнее, чем думал, и встал на пути людей, с которыми не желал связываться даже Деган – из‑за Клятвы.
Гадство. Надо добраться до Ларриоса и вытрясти из него ответы.
Я встал и осторожно пошел наверх. Ушибы и синяки напоминали о себе на каждом шагу. Левая рука висела плетью, и попасть в комнаты оказалось нелегко, но я справился и даже ничего не свернул. Я спрятал реликвию и веревку Тамаса под половицу и вернулся к дверям лавки Эппириса.
Аптекарь подсыпал что‑то в ступку над горящей жаровней. Я распахнул дверь, он не взглянул. Я прикрыл глаза от лампы и вошел.
Глубокий вдох – пусть привыкнут. В нос ударили знакомые запахи, которые, как всегда, слегка отличались от тех, что запомнились с последнего раза. В вечерней аптеке пахло жареным с толикой специй на волнах дыма, масла и ламповой копоти. Ничто не варилось и не мокло, а потому не хватало обычной едучести или гнильцы.
Зрение начало привыкать, и я лучше разглядел Эппириса, сидевшего за одним из двух массивных столов, уставленных бутылками, ступками, чашками, весами и снадобьями. Полки на стенах ломились от товаров: кувшинов с маслами, коробочек с порошками, связок высушенных трав. Еще там порой попадался кувшин или запечатанный горшок с непонятной надписью, которую Эппирис упорно отказывался мне перевести.
Аптекарь взялся за пестик и принялся быстрыми, привычными движениями растирать что‑то в ступке. Я подошел ближе, а он снял с полки коробочку, вынул сухую ветку и понюхал.
— Оборви цветы, – велел он, передавая мне хрупкий побег.
Я собрался подсесть к столу.
— Туда, – он указал на дальний конец комнаты. – И зажги это рядом.
Я взял фимиам, подошел к дальней жаровне и бросил туда крупицу пахучей смолы. По комнате растекся тяжелый аромат ладана, смешавшийся с запахом нечистот, но не сумевший его перебить.
Я сел и зажег от углей свечу. Левая рука помаленьку оживала, постреливая болью, и я вполне мог обрывать цветы. Лепестки у них были пурпурно–желтые, крошечные, в форме слезы. Краски высохли. Казалось, что я перебирал мушиные крылья.
— Как самочувствие? – спросил Эппирис после нескольких минут молчания.
— В основном синяки. Вроде ничего не сломал.
— А почему дерьмом несет?
— Долго рассказывать.
Эппирис что‑то буркнул. Он встряхнул содержимое ступки, добавил две щепотки чего‑то из плоской миски и залил кипятком.
Я поднял почти ощипанную веточку:
— Нужна?
Аптекарь покачал головой и показал на чашку.
— Должно завариться. Время еще есть. Чем ты занят?
Я слизнул пыльцу с пальцев – сладкая, с сильным вкусом, глотку чуть обожгло.
— Харлок?
— Да. Молодец. Но пробуют сначала носом, а не ртом, а прежде всего – глазами. Цветы бывают ядовиты.
— Я знаю, какая штука убьет меня даже в такой дозе.
— Конечно, не сомневаюсь.
Эппирис поднял дымившуюся посудину и опытным движением взболтал.
— Что случилось с тем человеком? – спросил он.
— С лестницы? Ему повезло меньше, чем мне.
— Чего он хотел?
— Я не пришел на встречу. Он огорчился.
— И пришел с тобой разбираться?
— Примерно так.
Эппирис поставил чашку и положил руки на стол.
— Ты говорил, что в дом никто войдет. Надежная охрана и все такое.
— Случился прокол, – сказал я. – Больше не повторится.
— Он вошел в дом, Дрот! – Эппирис повысил голос. – Поднялся по лестнице! – И он указал в сторону двери за стеной. – Моих близких отделяла от него одна дверь! Всего‑то одна дверь!
— Он бы не тронул ни тебя, ни Козиму с девочками.
— Ах, он бы не тронул?
— Нет. Он был опытным… короче, специалист. Он пришел за мной, и только за мной.
— А если бы я вышел на лестницу, пока он там стоял? А, Дрот? Что, если бы Козима поднялась позвать тебя к чаю? Что, если бы кто‑нибудь его ненароком застукал?
Я встал и отнес ему лепестки. Аккуратно ссыпал их, потом пристально посмотрел ему в глаза:
— Он был специалистом, Эппирис. Это значит, что вы бы его не увидели. Даже если бы встали за четыре часа до рассвета.
— Оставь этот покровительственный тон! – озлился Эппирис. – Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.
Он смел в ладонь лепестки и растер между пальцами. Потом ссыпал в чашку.
— А что будет в следующий раз? – спросил он уже спокойнее. – Вдруг другой не будет «специалистом»? Что ты будешь делать?
Следующий раз?.. Хороший вопрос. Будет ли этот следующий раз? Дам ли я ей попробовать снова?
Я не сомневался в том, что за всем стояла моя сестрица. Прецедент был. Да и никто бы не воспользовался ливреей ее слуг, не говоря уже о свидании вроде нынешнего. Я не мог сообразить, чем заслужил последнее покушение, но это не играло роли. Я давно понял, что незачем выяснять, за что тебя убивают, – достаточно уразуметь сам факт.
Я подумал о спрятанной наверху веревке с угольно–черными узлами. Одно дело нанять Рот, чтобы бросить заклятие; устный глиммер не оставляет следов, империи не за что ухватиться. Но разгуливать с переносным глиммером вроде веревки Тамаса – совсем другая история. Такая магия уже три века под запретом. Конечно, к ней прибегали, но это стоило целое состояние. Больше, чем я себя оценивал.
Но если она пошла так далеко…
Если.
— Следующего раза не будет, – сказал я.
Эппирис снова хрюкнул.
Я поднял глаза и выдержал его взгляд.
— Говорю – не будет.
Мы долго смотрели друг на друга, и каждый считал себя праведным, или правым, или непреклонным – не знаю, каким. В конце концов Эппирис вздохнул и потер глаза.
— У меня аптека, – молвил он. – Я остаюсь. Но Козима с Аларенной и Софией завтра переедут к ее матери.
— Эппирис, им незачем уезжать.
— Нет, есть зачем, – отрезал он.
Я хотел поспорить, но не стал. Не нужно ставить свою гордость выше его семьи.
— Вот, держи. – Он поставил перед мной исходившую паром чашку. – Должно быть готово. Я смешаю бальзам и поставлю на лестнице. Еще ахрами нужно?
— Да.
Я взялся за чашку. Настой оказался горячим, горьким и выжег все горло.
Я услышал щелчок замка, затем вкрадчивый стук щеколды. Послышался мужской голос – Йосеф, дворецкий сестрицы. Двойные двери, отделявшие прихожую от гостиной, заглушали звуки. Я сидел еще дальше, в спальне Кристианы, но все равно слышал, о чем они говорили.
— Мадам, вам понадобится сегодня вечером Сара?
— Нет, спасибо, Йосеф. Уже поздно. Пусть спит. Я сама.
— Как будет угодно, мадам.
Я услышал, как открылись и закрылись двери гостиной, увидел близившиеся отблески свечи на мраморном полу. Дверь из гостиной в спальню я оставил открытой настежь.
Я раскусил зерно, немного пожевал, проглотил. И все равно клонило в сон: болеутоляющая настойка Эппириса притупляла и действие ахрами. Зато она была вкусной, а после спора в банях, который у меня вышел с Деганом, я был согласен на любое утешения для тела и духа.
Деган хотел пойти со мной, но я отказал. Не потому, что не нуждался в вооруженном спутнике – особенно после нападения Тамаса, – а потому, что не верил ему, когда дело касалось Кристианы. Я видел, как Деган на нее посматривал и как она кокетничала в ответ. Я опасался не того, что ради нее он навредит мне, а того, что не позволит мне навредить ей.
И я не допущу, чтобы посторонние – даже Деган – совали нос в наши семейные дела.
Я сидел в кресле с высокой спинкой в углу спальни. Из окна позади немного сквозило, колебля пламя одинокой свечи. Я зажег только одну. Свеча стояла далеко, и я оставался в тени, но мое ночное зрение не просыпалось. Когда двери спальни распахнулись, я был готов увидеть свет.
Кристиана вошла воплощенной грацией, ступая легко, и подол ее изумрудно–миндального платья до полу колыхался при каждом шаге. Рукав немного съехал с гладкого плеча; каштановые волосы роскошной гривой стекали на спину. В левой руке она несла канделябр с тремя бутонами пламени на стеблях из серебра и воска. Взгляд светлых глаз был отрешен, брови чуть сдвинуты, губы поджаты. Не иначе, обдумывала недомолвки и намеки вечерней беседы. Через пару шагов она улыбнулась и кивнула. Ну все, кому‑то из придворных конец.
Тут она заметила свечу. И меня в кресле. Канделябр едва не выпал у нее из руки.
— Скотина! – выдохнула она. – Ты меня до полусмерти напугал!
— Полусмерть меня не устраивает, – сказал я.
Кристиана какое‑то время испепеляла меня взглядом, после чего на ее губах заиграла лукавая улыбка.
— Я вижу, ты так и не научился пользоваться дверью, – проговорила она, продолжив путь.
— Считаю за лучшее не встречаться с твоими слугами.
— Бдителен, как всегда.
— Нам нужно поговорить, – сказал я.
Сестра многозначительно улыбнулась:
— Пожалуй. В конце концов, он обучал нас обоих.
Он. Себастьян. Наш отчим.
Он вышел из Бальстуранского леса через три года после смерти отца. Мне было семь, Кристиане – четыре. Мать поначалу не подпускала его, но ему удалось завоевать ее расположение, и охотник стал нам вторым отцом.
Однако вскоре выяснилось, что Себастьян был некогда фигурой поважнее охотника. Охотники не умеют подобрать отмычку и оценить изысканное вино, драться на рапирах и танцевать гальярду; они не владеют воровским арго и не обучены придворным манерам. Себастьян все это знал – и даже больше; на наше с сестрой обучение он потратил не меньше времени, чем на капканы и ремонт дома. Учил он нас разному: Кристиану – куртуазности (в основном), а меня – умениям более темного свойства (в основном). Я мог, если нужно, станцевать павану; Кристиана прилично владела малой рапирой, но наши учебные часы совпадали лишь в случае, когда Себастьяну требовался помощник для объяснения чего‑нибудь сложного.
Мать не понимала, к чему были эти премудрости, так как мы жили в глуши, а не в городе, но Себастьян лишь уклончиво улыбался и говорил – как всегда, – что образование бывает разное. К тому же мы всяко помогали ей по хозяйству – не все ли равно? Матери оставалось качать головой и требовать, чтобы у нас было время на игры.
Умерла она шесть лет спустя, а еще через пару лет убили Себастьяна. Не имея желания оставаться в домике на две комнаты среди лесов, мы с Кристианой добрались до Илдрекки, где и нашли применение тому, чему нас научил Себастьян.
Увы, в последующие годы мы взяли в привычку обращать эти навыки друг против друга. Не думаю, что Себастьян этого хотел.
Кристиана поставила канделябр на столик в центре комнаты и подошла к разделявшему нас роскошному ложу. Она принялась снимать кольца и складывать их на тумбочку.
— Я уж думала, твой человек никогда не закончит с той подделкой, – проговорила она. – Почему ты задержался?
— Дела.
— Отговорка жалкая, но обычная. Но я все равно рада тебя видеть.
Я издал сухой смешок.
Кристиана наградила меня косым взглядом. Она отвернулась, и я увидел ее в профиль.
— Вижу, ты в отличном настроении.
— Всегда такое, когда меня хотят убить.
— Я думала, что для тебя это профессиональная вредность.
Голос у меня сел.
— Иногда. Но в данном случае Круг ни при чем.
Сестра, снимавшая серебряное колье с драгоценными камнями, застыла на месте, уловив перемену. Она обернулась, и на ее лице не осталось ни тени аристократизма. Взгляд стал острым. Вялая грация сменилась напряженной подозрительностью.
— Зачем ты пришел, Дрот? – спросила она низким, горловым голосом.
Я не ответил, потому что сам не знал и лишь понимал, что плавлюсь от ярости, желая мести. Я встал и пошел на нее.
— Сядь, как сидел, и мы поговорим, – сказала она.
Я покачал головой:
— Не в этот раз, Ана. Поговорим, но по–моему.
Она заломила тонкую бровь:
— Понятно.
И больше ничего не сказала. Я обогнул кровать, Кристиана принялась медленно отступать.
Я взялся за рукоять рапиры. До сестры оставалось несколько шагов.
— Пора заканчивать с этим, – проговорил я.
— Все как обычно, дорогой братец. – Уголок тонких накрашенных губ пополз вверх. – Йосеф!
Я бросился на нее прежде, чем она успела произнести второй слог, и схватил левой рукой за горло, когда договорила. Я впечатал ее в стену, перетолкнув через тумбочку. Дверь распахнулась, но я уже приставил к ее щеке запястный кинжал.
— Госпожа! – возопил Йосеф.
Судя по шуму, он прибежал не один.
Мы с Кристианой стояли впритык. Дурманящий запах духов заполнил все пространство между нами, почти затмив терпкий аромат ее тела. Я чувствовал биение жилки под пальцами; видел, как заливается горячей краской ее кожа. Мое собственное сердце гулко бухало в ушах.
— Прикажи им уйти, – прохрипел я.
Кристиана уставилась на меня своими золотисто–голубыми глазами, прижалась плечами к стене и, как могла, выпрямилась. Она не сопротивлялась. Она просто приставила мне что‑то острое к животу.
— Нет.
Я посмотрел вниз и увидел в ее левой руке кинжал. Рукоятка подозрительно напоминала резное украшение с изголовья кровати. Я быстро глянул вправо – ну да, там она и прятала клинок.
Я прижал лезвие кинжала к ее щеке – не до крови, но чувствительно.
— Отошли их, Ана.
Она посмотрела на мой кинжал:
— Отравлен?
Я ответил полуулыбкой.
— Мне все же хочется, чтобы они остались, – сказала она.
Я расслышал за спиной приглушенные голоса.
— Шел бы ты отсюда, Йосеф, – проговорил я, не отводя глаз от сестры. – А то придется тебе с утра искать себе новое место.
Кристиана негромко рассмеялась.
— Ты этого не сделаешь, – заявила она. – У тебя ни разу не хватило духу.
Я сжал ее горло сильнее. Она закашлялась, но продолжала смотреть с издевкой.
— А у тебя всегда хватало, – проговорил я. – Без колебаний.
Ее плечи поднялись и опустились.
— Что мне сказать? Да, я плохая девочка. Я никогда не слушалась Себастьяна.
— Зря, – отозвался я.
— Возможно, – сказала она, и стали в ее глазах поубавилось. – Но в этот раз я была паинькой, Дрот. Думай что хочешь, но ты ошибаешься.
— Вряд ли, – сказал я увереннее, чем вдруг ощутил.
— Ладно, – сказала Кристиана. Острие убралось, и она бросила кинжал на постель. – Отлично. Хочешь убить меня? Давай. Я устала стоять и ждать. Либо делай, либо убери руки.
Она сжала зубы и вздернула подбородок. Но я чувствовал, как она дрожит. Ее стальной взгляд чуть затуманился сомнением. Она боялась. И тут я понял: Кристиана слишком хорошо умела врать, чтобы личина дала трещину, – это могла сделать только правда. Если бы она действительно подослала ко мне Тамаса, то запаслась бы оправданием получше, предвидя сегодняшнее. И всяко не потрафила бы мне демонстрацией страха.
Я посмотрел на ее кинжал, потом на сестру. Нет, это слишком просто, чересчур очевидно. Не в стиле Кристианы – в этом мы были очень похожи. И еще магия – нет, она не стала бы с ней связываться…
— Решай, Дрот, – сказала Кристиана.
Я все еще держал руку у нее на горле и хмурился, когда к моей спине приставили клинок. Я позволил оттащить себя от сестры.
Выражение ее глаз мгновенно смягчилось.
— Иногда, – проговорила она, – ты ведешь себя как полный болван, Дрот.
Мне пришлось согласиться.
— Да как ты смеешь! – заорала Кристиана.
Я поморщился – зачем так кричать? Голова, едва меня оттащили, опять разболелась, и каждое слово отзывалось пульсацией в основании черепа.
— Как ты смеешь считать меня такой примитивной, наивной… такой бездарной, чтобы прислать убийцу в моей ливрее?!
— Я уже извинился, – ответил я. – Может, хватит орать?
— Нет, не хватит!
Я ущипнул себя за переносицу, а другой рукой обхватил подлокотник, чтобы не придушить мою дорогую сестренку, и вдруг подумал, что совершенно напрасно ее не убил.
Я снова сидел в кресле с высокой спинкой. Меня разоружили, свалили все на кровать, после чего охранники – прошу прощения, сестра предпочитала называть их лакеями – буквально швырнули меня в это кресло. Затем Кристиана отпустила их. Она не хотела, чтобы прислуга слышала дальнейшее.
Йосеф знал о наших отношениях, и ему разрешили остаться. Он внимательно слушал, пока я не дошел до письма; тогда Йосеф забрал его и уединился в сторонке. Сейчас он сидел за сестриным письменным столом, уткнувшись в бумагу своим носищем.
Кристиана расхаживала по спальне. Юбки шелестели и вспархивали всякий раз, когда она резко разворачивалась и шла обратно. Мои объяснения ей не понравились.
— Клинок явился мочить меня без ливреи, – заметил я. – В ней он принес письмо.
Кристиана застыла на полушаге и вздернула подбородок в своей обычной спесивой манере.
— И ты, естественно, решил, что это моих рук дело.
Она еще имела наглость возмущаться.
Я опустил руку и поглядел ей в глаза:
— Ты, наверное, шутишь. Ливрея, письмо, западня – поставь себя на мое место! С учетом истории наших отношений…
— Мы же договорились, Дрот. Я дала тебе слово!
Я фыркнул:
— Мне известно, чего оно стоит. Не забывай, что по твоей просьбе я навещал людей, которым ты тоже «давала слово». Так что прости, Ана, но верить тебе на слово я не буду.
Кристиана отмахнулась:
— Там речь шла о шантаже и политике. А это совсем другое дело.
— Именно, – подхватил я. – Дело во мне. Это личное. Еще меньше причин тебе доверять.
— Тогда почему ты меня не убил? Возможность была.
Я чуть не сказал, что передумал, так как надеялся выйти из ее дома живым, но вместо этого выложил правду.
— Потому что, как ты и сказала, все было слишком прямолинейно, – ответил я, откинувшись на спинку кресла и бросив в рот зерно. – Курьер, письмо, убийца, ты – наглядный след, которого ты не оставила бы никогда. Я понял бы сам, если бы не устал как собака и не разозлился как черт. Но вышло иначе.
И я пожал плечами.
Кристиана надломила бровь:
— Надо же, Дрот, почти комплимент сделал. Ты и впрямь меня ценишь.
— Я ценю ответы на вопросы, – возразил я. – Потешишь свое тщеславие в другой раз, Ана. У меня без того забот полон рот.
Кристиана надула губки:
— О–о-о, бедненький Дротефолус. Я отпала, и теперь непонятно, кого убивать?
— Я всегда могу сделать исключение.
Она лишь фыркнула в ответ на угрозу.
— Насколько я понимаю, других идей насчет личности заказчика у тебя нет?
— Нет.
Я уже сам размышлял над этим вопросом. Число людей, которым я недавно перешел дорогу, было невелико. Еще меньше тех, кто мог позволить себе услуги Клинка класса Тамаса. А тех, кто имел возможность и отчаяние применить магию… ноль. Но кто‑то же нанял Клинка, выдал ему глиммер и отправил по моему следу.
Я бессильно сгорбился в кресле. Задел синяком за что‑то жесткое, и тот напомнил о себе. Я поморщился, сел поудобнее, но без толку.
— Дрот… – позвала Кристиана.
— Ана, – сказал я, – если ты снова про дорогую обивку…
— Плевать мне на кресло, Дрот, – ледяным тоном сказала она.
Я перестал ерзать и посмотрел на нее.
— Откуда убийца знал, что надо надеть мою ливрею? – спросила она. – Мою. Чтобы попасть к тебе.
Я заморгал, сообразив, что она имела в виду. Если они специально нарядили Тамаса в ее ливрею, то знали о нашем родстве и позаботились вручить мне письмо от имени сестры.
Я принялся мысленно выбивать себе бубну. Мало того что сам не допер, так еще уступил первенство Кристиане. Теперь она не заткнется до скончания дней.
— Дрот, кому известно о нас?
— Я… никому, – покачал я головой, размышляя. – Нам, Дегану, Йосефу. Может, кто‑нибудь помнит, как мы перебрались в Илдрекку, но вряд ли. Это было давно, они бы уже воспользовались.
— Значит, у заказчика просто чпокнуло в голове и он догадался? Без твоей помощи?
Я сел прямее. Мне не понравились ее намеки.
— Не знаю, – твердо сказал я. – Это ты у нас отставная куртизанка. Тебе виднее, кого и как чпокает.
Это был удар по больному месту, и мы оба знали это. Я заслужил пинок по голени. Но это не означало, что я не увернулся.
— Ах ты сволочь! – взвыла она. – Ты прекрасно знаешь, что я не распространяюсь о своей семье! Да, я была куртизанкой! Куртизанкой, а не шлюхой, с которыми ты кувыркаешься! Я ублажала не только тело, но и душу своих клиентов! И ты не поверишь, но я ни разу, никогда не обмолвилась о моем брате–уголовнике! Неужели ты думаешь, что я рискну своим нынешним положением и сболтну про тебя?!
Я собрался сказать гадость похуже, но тут Йосеф кашлянул.
— Прошу прощения…
— Что? – спросила Кристиана, не сводя с меня гневного взгляда. Я отвечал ей тем же.
— Вы полагаете, что заказчик знает о вашем… родстве, – заговорил Йосеф и постучал пальцем по письму. – Но здесь об этом нет ни слова. И если на то пошло, письмо написано намного официальнее вашей, сударь, обычной переписки с госпожой баронессой. Это скорее повестка, а не письмо.
— Какая разница, если речь идет о моей сестре? – спросил я.
Йосеф снова деликатно кашлянул.
— Значит, они могут не знать, что мы брат и сестра, – молвила Кристиана.
— Просто деловые партнеры, – кивнул я.
— Тоже плохо для меня, но хоть поправимо…
— О, хвала за это Ангелам! – съязвил я, вставая и направляясь к письменному столу.
Я взялся за спинку кресла, где сидел Йосеф, и заглянул ему через плечо. Кристиана подплыла с другой стороны.
— А что еще интересного? – спросил я.
Перед Йосефом лежали мое письмо и два документа, написанных на чистой хрустящей бумаге.
— Я не специалист, – отозвался Йосеф, указывая на принесенное Тамасом послание, – но кто‑то очень старался, подделывая эту бумагу.
— Значит, все же подделка?
— Дрот! – взъярилась Кристиана. – Сколько раз тебе повторять, что я не писала этого письма!
— Ты этого пока не отрицала, – уперся я. – К тому же курьера легко заманить в засаду и подменить письмо.
Я изучил сначала его, потом два других документа. Почерк казался одинаковым.
— Откуда ты знаешь? – спросил я Йосефа.
— По мелочам, – пояснил тот. – Отменная работа, но есть разница в написании букв. Вот здесь – «iro» и «mneios». Секундочку… ах, вот, еще и «phai». Слишком слабый нажим. Стиль похож, но каллиграфия другой школы. Не той, которой придерживается госпожа. Или я.
Я посмотрел на буквы. Может, разница и была. Тем не менее я с видом знатока покивал.
— Еще что‑нибудь?
— Ну и печать с изъяном. Вернее, без изъяна.
Йосеф перевернул письмо и один документ. Там и там красовались красные восковые печати вдовствующей баронессы.
— Ваша печать поддельная, – заявил Йосеф. – На баронессиной есть небольшой скол в правом нижнем углу. А на письме – нет.
— Как, у моей сестры печать с изъяном? – переспросил я, склонившись над бумагой. – Удивительно, что тебя не выпороли, Йосеф.
— Это сделано нарочно, – сказала Кристиана. – Во избежание таких казусов.
Я чуть склонил голову – Кристиана знает, о чем говорит.
— Ну и бумага, – продолжил Йосеф. – Она… слишком хороша.
Он произнес это почти виновато.
— Слишком хороша? – переспросили мы с Кристианой едва ли не в унисон: она возмущенно, а я насмешливо.
— Для подобного письма, – быстро пояснил Йосеф. – Она чересчур хороша для… то есть, бумага не та, чтобы…
— Ну–ну? – прищурилась Кристиана.
Йосеф сделал глубокий вдох и стал объяснять:
— Это бумага не для обычной переписки. Она слишком плотная, слишком тяжелая. На такой пишут рукописи или, может быть, имперские документы. Она слишком ценная, чтобы тратить на простое приглашение.
Я пощупал чистые листы, затем письмо. Оно изрядно затрепалось, но и впрямь казалось тяжелее. Кристиана проделала то же самое и задумчиво кивнула, соглашаясь с выводом Йосефа.
Я распрямился, забрал письмо, сложил и сунул обратно в рукав.
Кристиана окинула меня испытующим взглядом.
— Ты знаешь, кто это сделал?
— Нет. Но я знаю, с кого начать.
С Балдезара, конечно, будь он проклят по–любому.
— Я хочу, чтобы они умерли, Дрот. Все до единого.
— Еще бы тебе не хотеть! – откликнулся я.
Тот, кто стоял за этим, знал обо мне и Кристиане. По крайней мере, кое‑что. Если ее репутация окажется под угрозой, то пошатнется и статус. А главной угрозой был я.
— Но это не так‑то легко.
Она скрестила на груди руки и насмешливо вскинула бровь:
— Да неужели? А почему?
— Потому что заказчик снабдил Тамаса глиммером. Это указывает на деньги и власть. Это значит, что они готовы рискнуть конфликтом с империей, если их человека схватят. – Я покачал головой. – Честно говоря, не та я птица, чтобы так рисковать.
— Мои мысли прочел.
— Заметь, что я и не спорю. Но дело в том, что у того, на кого я думаю, нет ни средств, ни связей, чтобы нанять человека уровня Тамаса, не говоря уже о глиммере.
Кристиана пожала плечами, всколыхнув водопад волос.
— Тогда зажми поддельщику ноги в…
Тут она осеклась, и я почти услышал, как щелкают у нее в голове кусочки головоломки.
— Да это же твой писец! Тот самый, кому ты поручил мои документы. Черт тебя побери, Дрот! Я же сказала – найди кого‑нибудь почестнее!
Я только рассмеялся:
— Чтобы я, да почестнее? Ана, ты только послушай, что ты несешь. Я нашел человека надежного и умелого. Он отличный Фальшак. А поскольку он человек надежный, его будет нелегко расколоть. Он клиентов просто так не сдает.
— Но тебя‑то сдал и не почесался.
Я кивнул:
— Вот именно. Это и есть самое интересное.

11 

Балдезар прибыл в мастерскую, когда восток окрасился в пурпурно–розовые тона. Иные подмастерья уже час как пришли и суетились, растирая краски, раскладывая бумаги и собирая процеженный накануне яичный белок. Я караулил в тени переплетной лавки. Дважды клевал носом и разлепил глаза лишь после пригоршни зерен. Впрочем, едва я увидел писца, мое сердце удвоило частоту.
Я перешел улицу и подкрался к Балдезару сзади, когда тот открывал дверь.
— Доброутро, Фальшак, – сказал я и с силой толкнул его внутрь.
Он перелетел через порог и рухнул на колени. Я вошел следом и захлопнул за собой дверь. Подмастерья замерли и в ужасе вытаращились на меня.
Балдезар успел перевернуться на спину. Лицо его уже багровело от ярости и стыда. Рот зазиял черным оскалом.
— Как ты смеешь! – произнес он, подбирая ноги. – Что ты себе…
Я шагнул и дал ему пинка аккурат под левую мышку. Пока не сильно, чтобы ничего не сломать. Я еще только задавал тон беседе.
Балдезар опрокинулся на спину, с глухим стуком ударился головой об пол и остался лежать. Он обмяк, но не вырубился. Оглушен, но в сознании – это хорошо.
Я потянулся назад и запер дверь.
— Мастерская закрыта, – объявил я подмастерьям. – Никому не открывать, пока я тут не закончу. Понятно?
Те дружно кивнули. Я указал на угол:
— Сядьте там. Не двигайтесь.
Они чуть не попадали на бегу.
Я наклонился и вздернул Балдезара на ноги.
— Нам надо поговорить, – сообщил я писцу, пока тот тряс головой, пытаясь прийти в себя. – Наверх.
Балдезар развернулся и шатко направился к лестнице. Я шел сзади, придерживая его за спину, чтобы не упал – и чтобы не забывал.
Он повозился с засовом, отпирая кабинет. Тяжело рухнул за стол и принялся растирать затылок. Я стоял перед ним, взявшись за спинку кресла. Кто‑то из подмастерьев успел к приходу хозяина распахнуть ставни, и утренний свет странно смешался с потемками.
— Должны быть серьезные основания, – изрек Балдезар, ухитрившийся вернуть себе толику царственного тона.
— Да, – откликнулся я, вынул из рукава поддельное письмо, расправил и выложил на стол. – Они и были.
Он долго смотрел на письмо. Наконец взял его – осторожно, большими и указательными пальцами.
— Понятно, – горько уронил он. – Ты думаешь, что это моих рук дело.
— Была такая мысль, не скрою.
— В таком случае она оказалась ошибочной.
Я навалился на кресло, и оно заскрипело.
— Не финти, Фальшак. Я не в том настроении.
Балдезар осторожно потрогал затылок.
— Уже понял.
Он облизнул губы и положил письмо обратно на стол.
— Поскольку я не знаю, кто и зачем это подделал, могу лишь догадываться, что цель была куда‑то тебя заманить. Все это понятно из текста. Но ты пришел ко мне потому, что автор воспользовался именем, почерком и печатью некой благородной дамы, с которой ты, как нам обоим известно, ведешь дела.
— Что весьма ограничивает круг подозреваемых.
Балдезар согласно кивнул.
— Да. И то, что я работал с вами; и то, что знаком через тебя с ее почерком. – Тут он покачал головой. – Цепочка безупречная, признаю.
— Но? – подстегнул я.
— Но я не дурак. Вот в чем загвоздка. – Балдезар осторожно откинулся на спинку кресла. – Я много лет подделываю документы, Дрот. Накладные, имперские отказные, подорожные, контракты, налоговые декларации, дипломатические протоколы… Всех не упомнить, и каждый опаснее, чем простое приглашение. Если я уберегся от ноблей, послов, налоговиков и министров, то неужели ты думаешь, что я позволю тебе так легко меня вычислить? Тот, кто позволяет себе наследить, на этом свете не задерживается.
— Обычно так и бывает, – сказал я. – Но есть исключение. Так поступают, когда думают, что адресат поддельного письма умрет.
— Ах, это убийство? – Балдезар покачал головой. – Странно, что ты удовлетворился битьем. Традиционнее было бы замочить.
— Мочить легко, – ответил я. – Добиться правды немного труднее. От трупа – и вовсе тяжело.
— Очень прагматично, – одобрил Балдезар. – Но я тоже прагматик. Тебя, Дрот, не так‑то просто убить. Сколько уже было покушений – два, три?
— Больше.
— Вот именно, – кивнул Балдезар. – С чего мне думать, что я стану исключением? Ты мог уцелеть, добраться до письма и выйти на меня.
— А вдруг ты спешил? Спешка чревата ошибками.
— Да, но зачем? И вообще, с какой стати мне понадобилось убивать тебя?
— Я и не говорил, что это ты меня заказал, – возразил я и показал на подделанную подпись сестры. – Ты кормишься такими вещами.
— Да. И хочу пользоваться вырученными деньгами, то есть жить. К тому же, – заметил он, щелкая по бумаге, – это халтура. Я не дошел бы до такого убожества даже под угрозой смерти.
Я вспомнил слова Йосефа.
— Огрехов мало, и заметить их нелегко.
— Но ты же заметил, – отозвался Балдезар. – Хорошая подделка тем и хороша, что дилетант не увидит в ней ничего подозрительного. А это письмо не выдержало даже такого испытания. – И он ткнул пальцем. – Вот здесь, здесь и здесь неправильно отрисованы буквы. В третьей и пятой строчке почерк поплыл. И как минимум две затертые и исправленные стилистические ошибки. Подделка документов – это искусство в той же мере, в какой и копирование. А тут поработал не художник, а переписчик.
— Кто бы он ни был, он владел образцами почерка баронессы Сефады, – напомнил я. – И знал, что мы с ней деловые партнеры. Это по–прежнему указывает на тебя.
— Да, и это меня беспокоит, – кивнул Балдезар. – Это значит, что либо кто‑то забрался в мой кабинет, либо замешан мой работник. Так или иначе, это плохо. Но у меня нет причин желать тебе смерти.
Балдезар еще раз изучил письмо и протянул его мне.
— Я объяснил, почему это не моя работа, Дрот, но доказать не могу. Это подделка, а я подделываю. Но я отличный мастер, а этот – нет.
Не будь передо мной Балдезар, я рассмеялся бы в лицо после такого объяснения. Но я знал его давно и понимал, что он не запорол бы документ, даже если бы захотел. Самолюбие не позволит.
Я забрал у него письмо и придвинулся.
— Ладно, – сказал я. – Положим, ты этого не делал. Но я все равно считаю, что сведения о баронессе просочились отсюда. Найди виновника, иначе в следующий раз я могу повести себя менее «прагматично».
— Не волнуйся, – сказал Балдезар. – Мы оба пострадали. Я заинтересован в этом не меньше тебя.
Я мрачно усмехнулся:
— Сомневаюсь, Фальшак. Очень сильно сомневаюсь.
Солнце уже поднялось на две ладони над горизонтом, когда я добрался до дома и рухнул на кровать. Мне бы поспать часов десять, но толком сон не шел. Всплывали дремотные картины поединков, падений, сточных коллекторов и гигантских Ангелов с писчими перьями. К полудню я отчаялся и выполз обратно на улицу.
Наспех перекусив у Проспо, я проверил три тайника, где мне обычно оставляли записки, и пошел по улицам – заниматься делом. Не приходилось удивляться, что добрая половина слухов, собранных за пару часов, касалась меня – вернее, покушения Тамаса. Когда под окнами орут и дерутся, на это обращают внимание. Правды звучало мало, кое‑что было чистым враньем, а несколько человек даже удивились при виде меня живого.
Я приписывал последнее раздутым отчетам о поединке, пока не натолкнулся на Бетриз. Она тоже была Носом, только Широким, а не Острым, как я, и сообщила мне, по обыкновению Носов, кое‑что неприятное.
— Говорят, что ты утаиваешь от Никко сведения.
Она сказала это буднично и бросила в рот оливку. На пальцы были нанизаны еще шесть – так проще носить съестное, купленное минуту назад.
— Что? – опешил я. – Какие еще сведения?
Бетриз была высока и стройна, с темно–карими глазами и знающей улыбочкой, подобающей Носу. Ею и улыбнулась, едва проглотила оливку.
— Звонят, что ты обнаружил Шпика в доме Никко и не сказал, – сообщила она, слизывая рассол. – Это правда?
Я смотрел на нее бесстрастно, хотя соображал лихорадочно. Слух о Шпике должен был умереть и не подхватываться другими сборщиками информации. Я велел Мендроссу положить ему конец. Какого черта им занималась Бетриз?
— Дурак ты, – сказала она, по–своему оценив мое молчание. – Ты лучше других знаешь, что нельзя ничего утаивать от Никко.
— Я не… – заговорил я, осекся, сделал глубокий вдох и начал заново: – Я делаю, черт побери, свою работу, о которой тебе прекрасно известно: беру хренотень и отделяю хрень от тени. Я не даю Никко угробить организацию из‑за пустых подозрений. Все это чушь. Мне совершенно незачем, чтобы он наломал дров по ходу пустых разборок.
Бетриз подняла выгоревшую бровь:
— Это незачем тебе?
— Мне, организации – всем.
— Угу, – отозвалась она, не слишком убежденная.
— Где ты это услышала?
— Да где‑то на улице. – Бетриз неопределенно показала пальцем с оливкой.
— Ну да, понятно, – сказал я. – Сколько с меня?
Бетриз просияла:
— За что я люблю тебя, Дрот, так это за умение разбираться с херней.
Я заплатил ей, она назвала мне несколько имен, и остаток дня я собирал слухи. К счастью, их оказалось мало. Треп обо мне и Никко еще был в зародыше, а про Шпика едва говорили. Я побеседовал кое с кем, кое–кому заплатил, а еще пару припугнул. Проблемы это не решит, но дышать будет легче.
Если мне нужно пресечь болтовню – удержать Никко от разгрома организации, не говоря уже о том, чтобы он не поджарил меня самого за сокрытие сплетен, – я должен был предложить что‑то существенное и предъявить имена, ответы, а то и пару трупов: мол, не за слухами гонялся, а дело делал.
Успех – вот мой лучший довод, но, чтобы его добиться, мне придется вернуться в Десять Путей.
Про мой предыдущий визит уже раззвонили. Местные признали во мне человека Никко, а кто‑то даже повесил на меня смерть Федима. Ирония последнего слуха от меня не укрылась.
Говорить со мной не хотели. Нос Никко считался в этом кордоне чуть не самим Никко во плоти, а большинство Путевых скорее бы померло с выпущенными кишками, чем помогло чужому Тузу.
Но соколики помогли. А также, как выяснилось, упоминание Шатуна.
Тот, похоже, достал уже всех. По мнению улицы, он прибыл на кордон, окопался и повел себя так, словно скромные владения Никко были оплотом преступного мира. Конечно, он должен был приобрести некий вес и восстановить авторитет Никко, но это не означало, что можно топтать местные обычаи, выживать деловых людей и свистать к ноге окрестные банды, как нашкодивших щенков. Уровень Никко и его представителя не позволяли проделывать такие фортели в Десяти Путях.
Мне предстояло потолковать с Шатуном и выяснить, что за дьявольщина тут творилась. Никко не хотел нас сводить, но если Шатун намеревался затруднить мою деятельность, то я желал знать, почему он занимался этим с таким упоением и толком.
Люди Шатуна, как ни прискорбно, нашлись очень быстро. Немногим труднее было найти и место, где они кучковались. Шатун устроил себе штаб–квартиру в задней комнате игорного притона, этажом выше модистки. В притоне, как я понял по бурной деятельности, особо не таились. Я прошел мимо столов в заднюю часть помещения, где здоровенный Резун был занят тем, что умалял собой дверь, которую охранял.
— Шатун у себя? – спросил я.
И потянулся к ручке двери. Ладонь мгновенно угодила в мясные клещи.
— Его нет.
Я многозначительно посмотрел на полоску света под дверью. Вскоре она нарушилась прошедшей тенью.
— Понятно, – сказал я и потянул руку, но без толку. – Хорошо. Но передай на всякий случай, что пришел Дрот. Ради меня он вернется.
— Его нет, и он не вернется. Не для тебя.
Кое‑что прояснилось. Шатун знал, что я в Десяти Путях, и приказал не пускать. Интересно.
Я запрокинул голову и заглянул Резуну в глаза. Тот улыбнулся, оскалив желтые зубы. «Давай», – прочел я в его глазах.
— У тебя есть имя? – спросил я.
Он осклабился сильнее.
— Знаешь, когда он вернется?
Та же картина.
— Мне что, говорить помедленнее?
Он насупился и стиснул мою ладонь. Я поморщился, ощутив, как сошлись кости, но глаз не отвел. После долгой паузы он отпустил руку. Я подавил желание спрятать ее за спину и небрежно опустил.
— Проваливай, – велел Резун.
Я постоял перед ним ровно столько, чтобы ему хватило прикинуть, не вышвырнуть ли меня, после чего развернулся и пошел прочь.
Небо из темно–синего становилось черным. Позади меня вышел человек Шатуна и прислонился к стене. Следом нарисовался еще один. Этот улыбнулся и помахал рукой – давай, до свидания. Я принял к сведению.
На четвертом перекрестке я убедился, что за мной не следят, вернулся по крышам. Ночь выдалась ясная, ущербная луна взойдет еще не скоро, и я с моим ночным зрением не беспокоился о часовых наверху. Их и не оказалось, крыши были безлюдны до самого ателье модистки.
Я призадумался. Шатун либо невероятно уверен в себе, либо дурак. А поскольку он не был глуп, то оставалось одно. Шатун не сомневался, что в Десяти Путях ему ничего не грозит. Что он настолько в безопасности, что не поставил ни единого человека на Танц–Пути. Это противоречило уличным разговорам.
Или это, или ловушка. Так или иначе, я ничего не узнаю, если буду глазеть на крытый гонтом конек крыши.
На крышу выходили шесть слуховых окон – три с одной стороны, три с другой. Быстрый осмотр показал, что пять из шести были забраны ставнями. Но шестое оставалось распахнутым. Внутри было темно, но ночное зрение четко показало, что там когда‑то побывали скваттеры. Судя по слою пыли и нетронутым птичьим гнездам, туда какое‑то время никто не наведывался.
Я забрался внутрь и двинулся крадучись, стараясь не наступить на гнилую половицу. В носу щекотало от запаха плесени и птичьего помета. Снизу глухо доносились крики, проклятия и стук игральных костей. Чуть дальше голоса стихли, потом пропали. Я опустился на колени и приник ухом к полу. До меня долетели отзвуки приглушенной беседы двух человек.
До меня, пока я прислушивался, дошло, что я не знал, Шатун там или нет. Я действовал исходя из чутья, тени под дверью и приема, оказанного Резуном. И даже если это Шатун, он с тем же успехом может развлекаться со шлюхой, с каким говорить о чем‑то важном. Первый вариант вероятнее, черт побери.
Я улыбнулся во мраке. Что ж, Носу не впервой ложиться мордой в пыль и помет. Ползать и рисковать – издержки ремесла.
Мне не было слышно сквозь пол чердака – точнее, слышно, но мало. Беседа текла на грани внятности. Я вытащил из мешочка с травами слуховую плошку – короткую оловянную трубку, с которой не расставался еще в бытность Широким Носом, – и огляделся зорче. Заметив проблеск света в щели, я подполз, лег плашмя, наставил раструб и приник ухом.
Так‑то лучше.
– …Проклятый кордон! – говорил Шатун. – Меня послали наводить порядок, а не устраивать бардак!
— Забавно, – откликнулся его собеседник. – Мне показалось, что как раз наоборот.
Я невольно хапнул воздуха и вовремя остановился, пока не наглотался пыли. Знакомый голос: низкий, глубокий, чуть глумливый. В прошлый раз он доносился не через щель в потолке, а сквозь канализационную решетку. Я не знал, кто этот человек и как его зовут, но вспомнил беседу, которую мы с Деганом подслушали из‑под земли неподалеку от лавки Федима.
Какого черта ему понадобилось от Шатуна?
Шатун не то кашлянул, не то издал смешок.
— Можно подумать, твои ребята тут ни при чем!
— Ее люди никому не мешают, – возразил тот. – Только твои. Наводнили улицы и всех прессуют. Было ясно, что Никко отреагирует, но такого беспредела никто не ждал. Кенты из Десяти Путей плюются, дружок, когда слышат его имя, или сплевывают на сталь, пока полируют. Твои действия слишком…
– …Слишком похожи на его? – подхватил Шатун.
— Ты наседаешь и спешишь.
— Именно этого он и хочет, – сказал Шатун. – Никко нужны результаты, и я не собираюсь подставляться ради твоего расписания. Вы сами заварили кашу – и я не виноват, что местные вам не подыгрывают. Что касается моего босса, то он будет счастлив, если я не начну войну.
Наступила пауза.
— Значит, ты понимаешь, что этим может кончиться?
— В смысле? Войной? Или тем, что ее начну я?
— Разницы никакой.
На сей раз я втянул в себя воздух и чуть не задохнулся. Клановая война в Десяти Путях? Кровь хлынет рекой. В других кордонах Кенты разбирались между собой сами и не трогали Светляков. Власти видели, но не вмешивались, пока мы резались только между собой.
Другое дело – Десять Путей. Это серьезный зверь. Если начнется полномасштабная война, то местные банды примутся сводить старые счеты и в драку полезут все подряд. Никто не станет смотреть, Светляк перед ним или Кент; для мщения хватит любого повода, мнимого или подлинного. А дальше спираль закрутится, и все будет только нарастать.
В Десяти Путях зародилось слишком много восстаний, чтобы имперские власти проигнорировали клановую войну. При малейшем признаке того, что речь идет о чем‑то большем, нежели местная потасовка, сюда введут легионы – сплошь Черные Кушаки с клинками наголо. А если они не справятся – ну что же, тогда в кордон введут Белых, как было сделано против Исидора, Короля–Тени.
Я содрогнулся. О Белых лучше не думать.
И медленно выдохнул, стараясь не закашляться. Во рту остался привкус пыли и помета – сухой, дерущий и кислый, как уксус. Я скорчил мину, попробовал сплюнуть, но не хватило слюны. Полмира за воду и возможность откашляться, но мне их было не видать, пока Шатун беседовал со своим дружком.
А тот говорил:
— Я думал, что война не планируется…
Я отметил, что Шатун не сильно удивился словам собеседника.
— Ах да… ну, что же… возникли новые соображения. Теперь речь не только о местных разборках.
— Значит, не вам одним хочется помыкать Кругом, – самодовольно ответил Шатун. – Нашлись и еще игроки.
— Полегче, дружок. Это не то, что ты думаешь, – возразил другой. – Мы и хотели привлечь внимание Тузов и Бандюков. Никко – серьезный человек, но даже ему не по зубам в одиночку разгоношить такой кордон, как Десять Путей. Нам было нужно, чтобы Кенты ощутили общую угрозу и выступили скопом, а не разрозненными враждующими шайками. Но ты заходишь слишком далеко. Кенты на границе территории Никко зашевелились. Они ищут поддержки у других Тузов, а мы хотели, чтобы они шли к тебе.
— Как я могу их защитить без надежных тылов? – вспылил Шатун. – Никко должен заработать на кордоне авторитет, чтобы в нем видели опору. Я этим и занимаюсь. А вы интригуете и стравливаете местных. Не доведи вы их до ручки своими играми, я не боялся бы высунуть на улицу нос!
Я чуть усмехнулся, оценив аналогию намного лучше Шатуна. Это была ошибка. В горле запершило, грудь заходила ходуном, и я сделал глубокий, медленный вдох, задержав воздух и унимая кашель.
— Если они так завелись, можно подкинуть им другую тему для размышлений, – изрек собеседник Шатуна.
— Например?
Повисло молчание. Моя грудь еще сотрясалась. Я выдыхал коротко, понемногу, чтобы снять напряжение.
— Быть может, пора проверить, как далеко пойдут Тузы, – произнес тот.
— До войны?
— Если мы…
Тут кашель победил. Я зажал рот и стиснул зубы. Лучше не стало. Все, чего я достиг, – превратил перханье в фырканье. Я быстро прикрыл лицо. Слуховая плошка качнулась и опрокинулась. Я снова фыркнул, подхватил ее и прижал к щели.
Тишина.
Потом второй человек спросил:
— Это крысы?
— Крысы не чихают.
Снова молчание. Затем что‑то упало, и кто‑то глухо выругался.
— Твою мать! – взвился Шатун. – Хватит к нему подкрадываться! Вперед! Взять его!
Я вскочил и побежал, подныривая под балки и огибая кучи мусора. Внизу послышались голоса и гулкий топот. Я не знал, где находилась лестница со второго этажа, но не сомневался в том, что скоро они будут здесь. Я обежал ненадежный участок пола и бросился к окну.
Я уже занес ногу, чтобы выбраться, как в помещении за моей спиной стало светлеть. По лестнице топотали, Шатун орал, кто‑то нес свет – лампу или фонарь. Я перелез через подоконник, выбрался из слухового окна и осмотрел крышу. Никого – ни сверху, ни снизу.
Умнее было сделать ноги, но я взобрался по черепице, съехал к мансарде, дошел до края. Затем оседлал навес слухового окна и глянул вниз, откуда только что выбрался. И вытащил рапиру.
Теперь из окна бил свет, очень яркий в темноте раннего вечера. Я несколько раз моргнул, успокаивая ночное зрение.
Подо мной снова выругался Шатун, нашедший следы моего присутствия. Там собралось четверо – возможно, больше.
В окне мелькнула тень, и я вскинул клинок. Я хотел не столько убить, сколько убедить не гнаться за мной. Если мне повезет, то высунется Шатун, к которому у меня имелись вопросы.
Из окна высунулась голова в сером берете, за которой последовали широкие плечи, упрятанные в дублет золотисто–бурой расцветки. Голова повертелась, осматривая крышу. Я различил короткие седые волосы.
— Ну? – окликнул изнутри Шатун.
Человек помотал головой и вдруг замер. Он начал медленно изгибать шею, пока не увидел меня. Волевой подбородок, широкий нос. Шрамов не было, но сразу видно – боец. Такой удара не побоится. Он узрел над собой рапиру и медленно улыбнулся, показав мелкие, ровные зубы.
— Сегодня нам его не поймать, – скрежетнул он низким голосом, который я знал по канализации. Теперь добавилось и лицо. – Во всяком случае, безболезненно.
— Проклятье! – отозвался Шатун. – Надо выяснить, что он успел подслушать! И на кого работал!
Человек поднял бровь. Я сделал вид, что внимательно оглядываю рапиру, потом отрицательно помотал головой. Он пожал плечами, заглянул внутрь чердака и вопросительно посмотрел на меня. Можно ли ему вернуться?
Я задумался. На моей стороне преимущество, мне нужны ответы, а случай получше мог и не представиться. Но я не знал, не лезут ли уже на крышу люди Шатуна. Вряд ли он меня пощадит на том основании, что мы служили Никко. Понятно, что мы не терпели друг друга, но дело даже не в этом. Шатун мутил что‑то на стороне с хмырем, который смотрел на меня из окна, а то и вовсе с ним спелся. Если Никко об этом не знал, то Шатун мог быть не расположен меня отпускать.
Нет уж, надо валить отсюда. Каким бы ни было искушение, задержка могла ввергнуть меня в намного худшую беду, чем я искал.
— Имя? – коротко спросил я.
Тот на мгновение задумался.
— Ирониус[2], – ответил он. – А твое?
Я ухмыльнулся и сказал:
— Скажи Шатуну, что его любимый Нос желает ему доброночи!
Затем я откинулся назад, исчезнув из поля его зрения, и помчался по крышам. Я не спускался, пока не достиг сравнительно безопасного кордона Каменной Арки.

12 

После этого я полночи искал Никко, но в итоге узнал, что тот на закате уехал из города. Он удалился в загородное имение с новой шлюшкой и строго–настрого запретил его беспокоить. Меня подмывало дотопать до виллы пешком, но скучавший без дела охранник дал понять, что я напрасно потрачу время. В лучшем случае только ноги собью, а в худшем – зубы выбьют.
Никко был недоступен; мужик серьезно относился к своему хоботу.
Но если не попасть мне, то не попасть и Шатуну. Слабое утешение, но обойдусь – по крайней мере, до рассвета. Тем временем можно потолковать о веревке.
Войти в кордон Раффа–Наир – все равно что посетить Джанийскую Деспотию. Только для этого не нужно переплывать Корсианский пролив или брести через пустоши на южных границах империи. В Раффа–Наир нет ни фигурных Ангелов, следящих за площадями, ни храмов трех императорских воплощений. Вместо них на каждом углу висит табличка с изображением одного из странствующих богов, которым поклоняются джанийцы. Джанийские иммигранты тут повсюду: торгуются, покупают, воруют – словом, живут как у себя дома и очень настороженно относятся к сынам и дочерям империи, которые ходят среди них. В стане врага приходится сохранять бдительность.
Я пробирался по затененным навесами улочкам без всякой опаски. Империя находилась в состоянии очередного временного перемирия с Джанийской Деспотией, и нас ненавидели, но умеренно. Меня, конечно, могли ограбить, надуть, а то и отвесить плюху, но не стали бы мочить из‑за подданства. Во время войны становилось жарче, но тогда местные понимали, что имперцев сподручнее валить за пределами, а не внутри кордона. В конце концов, их терпели из милости.
Джелема я нашел сидящим напротив кафе «Лумар» в компании четверых соотечественников. С деревянной решетки свисали лампы, расчерчивавшие патио на квадраты глубокой тени и мягкого света. У собравшихся было по маленькой латунной чашке, рядом стоял полный кофейник. Еще двое раскуривали кальяны. Даже с улицы я учуял смесь трав и ганнар, легкий наркотик, который так нравился джанийцам.
Они играли в аджа́ – джанийскую игру, правила которой я так и не сумел постичь. Слишком много всего: и кости, и костяные фишки, и замысловатая система ставок. По мне, так спустить наличность можно и проще.
Я остановился, не доходя до патио и давая глазам привыкнуть к освещению. Джелем поднял взгляд и улыбнулся, сверкнув белыми зубами на красновато–коричневом лице. Он, как обычно, был нарочито безразличен, словно ничто в мире не заслуживало его искреннего интереса. Джелем полулежал в кресле, и его длинные темные пальцы лениво перебирали фишки, а вторая рука рассеянно поглаживала вышитый алый жилет. Из‑под длинной кремовой рубахи виднелись кончики туфель на скрещенных ногах. Его четкие, острые черты размылись и оплыли в свете лампы. Но несмотря на расслабленную позу, глаза его выдавали: темные, тусклые, непроницаемые, как два черных камешка. Расчетливые глаза мага.
— Доброночки, Дрот, – протянул Джелем. – Слышал, ты меня ищешь.
Остальные взглянули на меня, как на таракана, вдруг выползшего из‑под стола.
У Круга всегда были напряженные отношения с Закуром, джанийским дном в Илдрекке. Они нам отстегивали (обычно), а мы к ним не лезли (обычно). Поскольку я охотился за артефактами, мне чаще, чем остальным Кентам, приходилось иметь с ними дело, но это не наделяло меня авторитетом. Они были джанийцами, я – имперцем. Этим все сказано, и никто об этом не забывает.
Джелем был редким исключением из этого правила. Он работал на кого угодно, лишь бы платили.
Я кивнул магу:
— Доброночки. Отойти можешь?
Джелем поглядел на неприкаянную горку монет посреди стола, потом на фишку, которую выложил секундой раньше.
— Сейчас не лучшее время, Дрот.
С таким же бесстрастным лицом я вынул из сумки веревку Тамаса и свернутой швырнул ее на стол.
Я не знал, что случится дальше, и просто хотел привлечь внимание Джелема. Вышло неплохо.
Веревка приземлилась перед Джелемом точно на костяную фишку, и та разлетелась с громким хлопком, побив монеты, а игроки шарахнулись кто куда, крича по–джанийски:
— Сучий имперец! Дромадер! Проклятый похититель дерьма!
Это была обычная филиппика, касавшаяся моего гражданства. Но напасть никто не решился. Я пришел к Джелему, и они не хотели с ним ссориться.
Я притворился, будто не понял ни слова, и молча смотрел на Джелема. Он один остался сидеть, спокойно взирая на дымившуюся веревку. Потом осторожно взялся за нее между узлами.
— Я пропускаю кон, – сказал Джелем по–джанийски, отодвинул кресло и встал.
Его сородичи, недовольно ворча и сверля меня злобными взглядами, потянулись обратно. Я послал им презрительную улыбку и пошел за Джелемом.
Мы уселись за маленький столик у стены кафе. Из дверей высунулся мальчик посмотреть, что за шум, и я поманил его. Заказ я сделал на джанийском: кофе для себя, для Джелема и что‑нибудь легкое, что у них есть. Мальчик исчез, а я блаженно развалился на тощих подушках.
Я молчал, покуда Джелем изучал веревку. Джаниец осторожно пропускал ее меж пальцев, раз за разом, старательно избегая прикасаться к узлам, как целым, так и обугленным. Он что‑то бормотал, обращаясь не то к себе, не то к ней.
Из кафе доносились тихая, ритмичная музыка и приглушенный гул голосов.
— Некоторые заклинания уже сработали, – сказал наконец Джелем.
— Это точно. Я свидетель.
Джелем вскинул на меня взгляд и одобрительно поднял бровь:
— Полагаю, это не был человек Никко?
— Не в его стиле, – нахмурился я. – А почему вдруг он?
Джелем пожал плечами:
— Потому что он один из немногих, кто может себе это позволить. Но да, будь это он, ты был бы мертв или находился в двух днях пути от города.
— Клинка звали Тамас, – сказал я.
— Есть идеи, кто его нанял?
Принесли кофе. Джелем и я смотрели друг на друга, пока мальчик разливал его по чашкам.
Потом слуга удалился, и я ответил:
— За этим‑то я и пришел.
— Ах вот как? – вздохнул Джелем.
Он снова посмотрел на веревку, поцокал языком и отложил ее в сторону. Затем взял чашку и пригубил.
— Скверно, – проговорил он.
Я понял, что он не о кофе.
Мне говорили, что магию – глиммер – классифицируют по–разному, но с точки зрения Круга ее всего три: законная, незаконная и имперская.
Законная нас не интересует, на ней денег не сделаешь. Поляна занята полностью: с одной стороны – имперским Культом, они промышляют всякими благословениями, утешительными проповедями и прочими «чудодейственными» пассажами; с другой – Содружеством Уличных Ртов, которое специализируется на разного рода оберегах, удалении бородавок, талисманах и прочем обыденном ширпотребе.
Но незаконная магия – совсем другое дело. Круг зарабатывал на ней веками. Понадобилось убить кого‑то и не оставить следов? Спалить каменное здание? Сгноить груз конкурента в доках? Есть люди, способные наложить такие заклятия – за определенную сумму. Очень крупную.
А за еще большую вам сделают переносной глиммер – магический артефакт, которым может пользоваться кто угодно. С его помощью можно убить, сломать или ранить безо всяких усилий. Такая магия запрещена уже три столетия, со времен Восстания Големов в Нимении. Короче говоря, за такой артефакт мигом вздернут, если найдут его при вас.
Что до имперской магии, то с ней мы вообще не связываемся. Одно дело – щелкнуть имперскую Стражу по носу чем‑то вроде Тамасовой веревки; другое – шутить с магией, дарованной императору и его придворным самими Ангелами. Эти силы способны сровнять с землей город или за считаные минуты выжечь дотла лес. В общем, дела обстоят следующим образом: за глиммер полагается смерть, а за имперскую магию – казнь, которую будут помнить десятилетиями и дольше.
Веревка Тамаса была переносным глиммером.
— Мне нужно выяснить, кто послал по мою душу Клинка, – сказал я. – Найду того, кто сделал веревку, – выйду на заказчика. Ты разбираешься в артефактах, так что… – Я со значением умолк.
— Это невозможно, – отозвался Джелем, разглядывая кофе в своей чашке. – Йазани, или Рты, как вы их зовете, не оставляют имен на своих изделиях. По крайней мере, умные Йазани, а тот, кто изготовил эту веревку, умен.
— А как же Эталоны выходят на их след?
Джелем пожал плечами:
— Я не имперский маг. Не знаю.
Я налил себе еще кофе.
— Тем не менее… – проговорил Джелем.
Я ухмыльнулся, так как подозревал, что лаконичным «нет» дело не обойдется.
— Это не значит, что я не могу изучить саму веревку.
— За деньги?
— Да, это тоже не бесплатно.
— Сколько?
Джелем развел руками – элегантный заученный жест.
— Трудно сказать. Все зависит от сложности глиммера. Как только пойму, кто наложил заклятия на веревку, я смогу лучше…
— Постой, – перебил я. – Ты только что заявил, что не сможешь сказать, кто ее изготовил.
— Да, было дело.
— Но…
Джелем поднял руку:
— Обожди.
Я подался к нему:
— Не говори мне, ждать или нет. Если ты шутки шутишь…
— Нет же, – сказал Джелем, показывая мне за спину. – Обожди. Еду принесли.
Я поднял голову и чуть не врезался в тарелку, которая как раз поплыла над моим плечом. В последний миг она увернулась, и мальчик виновато улыбнулся, склонившись поудобнее и ставя передо мной ужин.
Это были ореховый салат, свежая зелень и нарезанные фрукты с заправкой из масла со специями. Мальчик положил рядом лепешку и подал плошку с нарезанным перцем и размятыми бобами, маринованными в винном уксусе. Типичная джанийская еда.
Мальчик поклонился и отошел, а я вдруг понял, что очень голоден, и с облегчением начал трапезу. Джелем снисходительно рассмеялся, отметив превосходство джанийской кухни над имперской. Я несогласно повел плечами, так как рот был полон.
Через пару минут я сбавил темп. Принесли еще кофе, и его резкий вкус смысл сладковатый жар салатной заправки. Теперь я распробовал то, что ел, и счел меню превосходным. Так и сказал Джелему.
— Еще бы! – Тот широко улыбнулся. – По–твоему, я хожу куда попало? – И он наклонился ближе: – К тому же, хозяин кафе – троюродный брат моей жены, и все они отличные повара. Ахния не простила бы мне, пойди я в другое место.
Я улыбнулся в ответ, легко представив, как маленькая, хрупкая, но пылкая госпожа Ахния костерит Рта за оскорбление рода.
Я откинулся на подушки, оторвал кусочек лепешки и решил воспользоваться расслабленностью Джелема.
— Ты что‑то говорил о веревке Тамаса, – напомнил я, макая хлеб в бобы и перцы.
Джелем вздохнул и прикрыл глаза.
— Я сказал, что не понял, кто ее сделал, и это правда. Но я могу попытаться выяснить, как ее сделали. Способов сплести магию в нечто подобное раз–два и обчелся.
— И чем это нам поможет?
Джелем открыл глаза и взглянул на меня, как на фазана, который спросил, за что его едят.
— «Как» выведет на стиль магии, – объяснил он. – «Как» выдает уровень мастерства. «Как», грубо говоря, покажет, сколько готовы за тебя заплатить. А мне, быть может, подскажет еще и то, как понаделать этих милых хлопушек.
И он постучал пальцем по веревке.
— Магия здесь привязана к рунам. Это упрощает задачу.
Я поглядел на листки – клочки – бумаги, торчавшие из узлов. По наитию полез в кисет и выудил полоску пергамента, которую нашел в вещах Ателя Улыбашки.
— Что ты об этом скажешь? – спросил я.
Джелем взял затрепанную бумажку длинными тонкими пальцами и поднес к свету висевшей над нами лампы.
— Ничего, – ответил он мигом позже. – А должен?
Я забрал бумажку.
— Не могу прочесть, что там написано. Мне пришло в голову, что это может быть примечанием или прописью для заклинаний.
— Если и так, то я ничего подобного не встречал.
— Это я уже слышал, – сказал я.
И снова всмотрелся в бумажку. В тусклом свете она выглядела как раньше: точки, прочерки, тильды и намеки на буквы, но сплошь без смысла, кроме значков «имперский» и «реликвия».
— Это что‑то важное? – спросил Джелем.
— Надеюсь, что да, – раздался справа знакомый голос. – Иначе окажется, что цель его поисков – ничто.
Я вскинул взгляд и увидел на пороге Дегана. Тот приветственно коснулся края шляпы, и Рот лениво улыбнулся в ответ.
— Бывает, что «ничто» – лучший объект преследования, – заметил Джелем.
— У Дрота всякое «ничто» разгуливает с мечом, – возразил Деган, – и ходит в обществе вооруженных до зубов друзей.
— А, – отозвался Джелем, – речь об этом «ничто»!
Он выпрямился.
— В таком случае «ничто» подлежит дальнейшему изучению.
Джелем положил ладонь на веревку:
— Мы договорились?
— Мы договорились, – отозвался я. У меня не было выбора. – Только не обдирай меня как липку. И поторопись.
Джелем встал и отвесил изящный поклон, выписав замысловатую спираль.
— На все воля Потомков Великого Семейства, – молвил он, взял веревку, свернул ее и пошел к столику, за которым шла игра.
Я повернулся к Дегану, занявшему место Джелема.
— Питал надежду на встречу, – сказал я.
— Не иначе, тебе везет, – кивнул Деган, отрывая кусок лепешки и обмакивая его в соус. – Или мне.
— Есть одно имя; интересно, что ты скажешь.
— Я весь внимание.
— Ирониус, – назвал я имя человека, голос которого слышал в канализации Десяти Путей, а лицо видел в логове Шатуна.
Деган замер, не донеся до рта хлеб. Не глядя на меня, положил его на тарелку и встал.
— Уходим, – бросил он и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошел прочь. Я вскочил и поспешил следом.
Деган увлек меня через кордон Раффа–Наир и дальше, в Гончий, все молча. Чтобы поспеть за его широким шагом, мне то и дело приходилось переходить на бег. В конце концов я остановился на маленькой площади и оперся рукой о борт фонтана, находившегося посреди нее.
— Довольно, – выдохнул я. – Здесь вполне подойдет.
Деган остановился и огляделся, словно не понимая, куда завел меня. Возможно, так и было. Затем подошел, зачерпнул воды из фонтана, хлебнул и сплюнул на брусчатку.
— Откуда тебе известно это имя? – спросил он.
Я помолчал, прикидывая, не разговорить ли его первым. Потом посмотрел ему в глаза и передумал.
— Он был с Шатуном, – ответил я.
— С Шатуном, который под Никко ходит?
— А что, есть другой? Они встретились в Десяти Путях.
— Чем занимались?
Я рассказал ему о подслушанном разговоре – и о том, как Шатун договаривался с Ирониусом, и о нашей короткой встрече на крыше.
— Ирониус и женщина окучивают Десять Путей, – закончил я. – Уже не первый день. Похоже, они зачем‑то пытаются объединить местные банды.
Деган нахмурился:
— Зачем?
— Не знаю, – ответил я. – Прибрать к рукам кордон? Сейчас там хозяина нет. Но если они такие крутые, то зачем тратить время на Десять Путей? В столице есть кордоны получше, и захватить их проще.
— Действительно, – согласился Деган.
Он рассеянно погладил по голове каменного фавна в центре фонтана, подставив палец под струю, бившую изо рта.
— Что там такого ценного? Может, дело в самих Десяти Путях?
— Помимо милой атмосферы, ты хочешь сказать? – отозвался я.
Меня беспокоил тот же вопрос: зачем подминать под себя такую клоаку, притом что объединить ее очень трудно? Если вообще получится…
— Думаю, это будет лишним пером на чью‑то шляпу, – предположил я. – Никто не мог подмять Десять Путей со времен Исидора, а он стал Королем–Тенью. Если у кого‑то выгорит, ему предстоит долгий путь уподобления…
Тут я осекся и поглядел на Дегана. Тот ответил таким же пристальным взглядом.
— Не может быть, – произнес я чуть ли не шепотом. – Пойти по стопам Короля–Тени? Оседлать Круг в Илдрекке? Это невозможно.
Тогда это получилось, но то была работа гения – чудо, неслыханная удача. И повторить не удалось никому. Удастся ли им?
— Это не значит, что никто не попробует, – заметил Деган.
Я кивнул, сведя воедино все, что знал.
— А война между парой Тузов – скажем, между Никко и Келлзом – пойдет только на пользу. Черт, если взяться с умом, то можно втянуть всех Тузов за три кордона от Десяти Путей…
— Тогда сцепится чуть ли не половина илдрекканских Кентов, – подхватил Деган.
— И местные в Десяти Путях тоже возьмутся за оружие, – продолжил я. – Им не понравится, что в их войне примут участие соседи.
— Тогда‑то вождя и выберут, – сказал Деган.
— Ту, что звенит на ходу и держит на поводке Ирониуса, – горько заметил я. – Даже делать ничего не придется – сиди и жди, пока остальные слабеют. А потом, когда станет хуже некуда, возглавить Круг в Десяти Путях.
— Очень по–имперски, – заметил Деган.
Он был прав. Это срабатывало веками – власти стравливали туземных князьков, потом вмешивались и наделяли полномочиями лучшую марионетку.
Теперь кому‑то захотелось проделать то же самое с Кругом.
— Расскажи мне об Ирониусе, – предложил я.
— Я… – Деган вздохнул и провел ладонью по лицу.
— Только не начинай.
— Я… не могу.
— Черт тебя побери, Деган! Что значит – не можешь?! – Мой вопль разнесся по округе. Где‑то залаяла собака. – Это же я, ради Ангелов!
— Да, – согласился он, шагнул ко мне и зашептал так тихо, что я едва слышал за шумом фонтана: – Вот почему я говорю тебе забыть про это дело. Вали. Доложишься Никко – и все.
— Что? – Я заставил себя понизить голос до обычного. – Но если мы правы, то кто‑то готовит клановую войну в Десяти Путях, а то и во всем городе! А если это случится, ты знаешь, что будет дальше.
— Мы не знаем, вмешается империя или нет, – не очень убежденно молвил Деган.
— При малейшем намеке на повторение истории с Исидором нам придется иметь дело не с Крушаками, – напомнил я. – Придут легионы. Белые Кушаки. А я не собираюсь рисковать жизнью и средствами только из‑за того, что кому‑то чешется примерить полночную корону!
— Ты не знаешь наверняка, – уперся Деган. – Может, все ограничится Десятью Путями. Ты сам сказал, что Исидору повезло и никто не сможет объединить Круг заново. Пусть подставят Никко. Пусть он воюет. Пусть он сдохнет. Этот урод тебе все равно никогда не нравился. А сам больше не суйся.
Я различил лицо моего друга ночным зрением и отшатнулся.
— Да ты напуган, – неверяще вымолвил я. – Да помогут мне Ангелы – ты боишься!
Деган скривился:
— Я не напуган, а встревожен.
— Чем?
— Тем, куда это тебя заведет. Нас обоих.
— «Куда это меня заведет», – повторил я. Умора, но мне было не до смеха. – На случай, если ты не заметил, Деган, вокруг меня последние пару дней творятся вещи все хуже и хуже. Мне не нужна твоя тревога. Мне нужна твоя помощь!
Деган так надвинулся, что чуть не сбил меня с ног.
— Я не могу тебе помочь! – заорал он. – Не понимаешь? Не могу! Пока…
— Пока что? – спросил я. – Что?
Деган свирепо зыркнул на меня и отвернулся. Я смотрел, как двигались его плечи в такт дыханию.
— Просто не лезь в это дело, – проговорил он. – Пожалуйста.
Тут до меня дошло, и я озлился всерьез.
— Это связано с Орденом Деганов? Ты не скажешь, пока я не принесу тебе вашу чертову Клятву?!
Я схватил Дегана за руку и развернул к себе. Он не сопротивлялся.
— Отлично, – заявил я. – Будет тебе Клятва. Если ты этого хочешь, я сделаю.
Деган выдернул руку.
— Я не хочу, – отрезал он. – И даже если ты поклянешься, этого мало. Дело не только в Ордене.
— А в чем дело? В дружбе? – Я хлестал словами, как бичом. – В том, что мы столько раз проливали друг за друга кровь, что я сбился со счета? И обходились без Клятвы!
Деган болезненно поморщился. Я не отступал:
— Что за несчастье с вашими Деганскими Клятвами? Тайны, обещания, все молчком – да вы же, мать вашу, просто Руки, Деган! Вы таскаетесь с мечами и мочите на заказ! Если кому и требовать тайны, то мне! Я здесь Нос. Что такого в этом Ирониусе, что ты не можешь… не можешь…
И тут я осекся и посмотрел на Дегана. На Бронзового Дегана. Конечно – я ведь привык звать его просто Деганом.
— Он ведь не Ирониус? – тихо спросил я. – Он Железо. Железный Деган.
Деган не ответил, но лицо у него было такое, что все слова разом стали излишни. Наш противник, кем бы он ни был, нанял Дегана. И если Бронзовый Деган не желал об этом говорить, это означало только одно: Железный Деган и та женщина уже обменялись Клятвами.
А это означало, что если я хочу от Дегана помощи, то надо тоже поклясться. Беда была в том, что я уже не хотел приносить эту Клятву.

13 

— Ты не хочешь клясться, – сказал Деган.
Вот именно. Но вдруг оказалось, что дело не в желании, а в необходимости. Мне нужно принести Клятву.
— Я должен, – ответил я.
— Нет, не должен.
— Неужели? А как же быть? Ты дал понять, что не можешь говорить о Железном Дегане, потому что они с женщиной обменялись Клятвами. А я еще в канализации понял, что ничего от тебя не добьюсь, пока не сделаю то же самое. Поэтому деваться некуда.
— Я уже сказал, что не знаю, чего хотят Железо и его хозяева. Твоя Клятва ничего не изменит.
— Но ты подозреваешь, – возразил я. – У тебя есть соображения насчет происходящего.
Деган помолчал.
— Подозрения есть, – наконец ответил он. – И они основаны лишь на том, что я знаю, кто такой Железо, а не на чем‑то еще.
— И?..
Деган молча смотрел на меня.
— О том и речь, – удовлетворенно произнес я. – Без Клятвы ты даже подозрениями не делишься.
— Дрот, ты понимаешь, что́ есть Клятва? – спросил Деган. – Для тебя? Для меня?
— То, что я твой должник. Крупный. По–настоящему крупный. И что ты можешь потребовать ответной услуги в любой момент. Еще я знаю, что получу тебя не только в друзья, но и в наемные Деганы. И ты выложишь мне все, что знаешь про Железо и его босса, даже если это голые догадки.
— И ты согласен на такую сделку?
— Да, – сказал я.
Может быть. Трудно судить, не зная, о чем известно Дегану, но без Клятвы мне вовсе ничего не добиться. Это было ясно.
Деган задумчиво кивнул.
— А если я скажу, что ты опираешься на уличные россказни? Что речь идет о большем?
— Насколько большем?
— Когда я говорю, что могу попросить чего угодно, – медленно произнес Деган, – то это следует понимать буквально. И ты принесешь это в зубах, потому что именно это сделаю я после того, как поклянусь. Клятва гласит, что я обязуюсь положить жизнь не только за тебя, но и за твои интересы. Я буду принадлежать тебе, пока не умру или не исполню Клятву. И ожидаю того же от тебя. Ты будешь обязан сделать по–моему, без вопросов и колебаний, даже если это пойдет вразрез с твоими убеждениями и желаниями. Даже под страхом смерти. Потому что Клятва это обоюдное бремя. Ты несешь его за Орден, а я – за тебя.
— Постой, – сказал я. – Что значит «бремя за Орден»? Что я ему должен?
Деган чуть улыбнулся:
— Всего лишь следующее: если я исполню Клятву и умру, не истребовав «вексель», или погибну, служа тебе, то твоя Клятва переходит к Ордену Деганов.
— Ко всему Ордену? – переспросил я, чувствуя, как внутри что‑то оборвалось.
Ангелы, да сколько же их, этих Деганов?
— К первому Дегану, который решит ею воспользоваться. – Деган подался ко мне. – Возможно, даже к Железному Дегану. Как тебе такой оборот?
Не очень, надо признать. Но это еще вилами по воде писано, а заодно возник другой вопрос:
— Что бывает, если кто‑то отказывается выполнить Клятву? Случалось же такое?
— Случалось, – отозвался Деган.
— И что?
Деган выпрямился.
— Во многих смыслах Орден Деганов это и есть Клятва. Это то, что делает нас Деганами. Некоторые потратили на исполнение Клятвы многие годы. Как, по–твоему, нам отнестись к тому, кто откажется от своих обязательств? Особенно если ради него лгали, обманывали, убивали и даже умирали?
Я поежился.
— С ним обойдутся изощренно, – проговорил я.
— И это только начало.
Мне это не понравилось, как и все остальное.
— Мы старый Орден, Дрот, – продолжил мой друг. – И Клятва тоже очень древние путы.
Тут у меня отвисла челюсть.
— Ты хочешь сказать, что тут замешана магия?
— Я говорю, что древние путы. Я не прикидываюсь, будто понимаю, что это значит, но слышал несколько историй.
— Каких таких историй?
Деган окинул меня холодным взглядом и ничего не сказал.
Вот сукин сын. Часть меня думала, что он пугал и морочил мне голову; другая опасалась, что нет.
— В чем твоя выгода? – спросил я.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну вот тебе, Дегану, какой от этого толк? Что вы приобретаете? Ты сам сказал, что иногда на исполнение Клятвы уходят годы. Неужели это окупается ответной услугой?
Брови Дегана поползли вверх:
— Но как же! Мы просим по делу. И просим у деловых людей.
— По какому делу?
— Которое нужно Ордену.
Я невольно сжал кулаки и рявкнул:
— Черт тебя подери, Деган! Хватит вилять!
— Я ничуть не виляю. Могу лишь сказать, что Орден Деганов доволен тем, что получает взамен за оказанные услуги – и по найму, и с Клятвой.
Деган помолчал, затем добавил:
— Мы не клянемся кому попало.
Красиво сказано, но ни о чем.
— А у меня ты примешь Клятву? – спросил я.
— Скорее всего, нет.
Я не знал, считать ли себя польщенным или испугаться до смерти, не говоря о подтексте.
Деган увидел мое лицо и кивнул:
— Теперь ты понимаешь, почему я не хочу, чтобы ты клялся. Из‑за нашей дружбы и того, чем может обернуться для нее Клятва. Нам будет лучше обоим, если ты плюнешь на все, и пусть Железо и Десять Путей разбираются сами.
— Одна беда: теперь дело не только в Десяти Путях, – сказал я. – Речь идет о Ларриосе, Ателе, книге и моей реликвии. Железный Деган и его хозяйка не стали брать Федимову лавку приступом не потому, что боялись горшки побить. Они хотели заполучить то, что принес Ларриос. А дальше я узнаю́, что они желают стравить Никко и Келлза. Это не может быть совпадением!
— Ты не знаешь наверняка, что эти два дела связаны, – заметил Деган. – Ларриос, книга и реликвия могут не иметь никакого отношения к событиям в Десяти Путях.
— Прямо как та бумажка, которую я у Ателя нашел? – спросил я.
Деган открыл было рот, но я поднял руку: помолчи.
— Смотри. Я чуть в штаны не наложил из‑за твоих рассказок про Клятву, так? Вся эта тема с Клятвой, с обещанием, которое нельзя взять обратно, безотказная услуга… – Я покачал головой. – Нет уж, я даже как Нос никогда не заходил так далеко – ни с кем. И ты еще говоришь, что мне придется служить Железному Дегану, если ты помрешь и он поспеет первым? Да одного этого хватит, чтобы я отказался.
— Отлично, – расслабился Деган. – Потому что…
— Но есть один нюанс, – перебил его я. – Я могу поклясться не Дегану, а тебе. Я доверюсь тебе в том, что ты не только исполнишь свою часть клятвы, но и не злоупотребишь моей. Черт побери – ты столько раз меня прикрывал, что давно поимел бы, если бы захотел.
Деган болезненно скривился:
— Это отличается от Клятвы, как день и ночь, Дрот.
— Ты объяснил это до боли понятно, – ответил я. – Но дело все равно в доверии. Я доверяю тебе. Я доверяю твоей Клятве. Найдись другой выход, я бы и не просил. Клясться или нет – решай сам, но я не отступлюсь, а это значит, что рано или поздно столкнусь на узкой дорожке с Железным Деганом и его хозяйкой. Когда это произойдет, мне бы хотелось, чтобы ты оказался поблизости.
Я выставил руку ладонью вверх:
— Я хочу обменяться с тобой Клятвой, Деган.
Деган смотрел на меня так долго, что я уже не ждал ответа.
— Мы с тобой глупцы, – наконец выговорил он. – Первостатейные дураки.
Он опустил руку на мое предплечье и сжал, а мои пальцы сомкнулись на его. Потом отпустил меня.
— Ну что же, давай.
— Где?
— Там, где нам не помешают, мать его, клясться.
Я пошел за Деганом по улицам, небо на востоке светлело. Казалось, тот не искал места, а просто шел с досады куда глаза глядят.
Его смятение чуть не заставило меня от всего отказаться и заявить, что я справлюсь без всякой Клятвы. Но стало ясно, что мне не выстоять одному, особенно против Железного Дегана. К тому же я сказал чистую правду о моем доверии к Дегану. Я должен был верить в то, что он не согласился бы на Клятву, не стой она того; что не предаст меня, когда настанет время платить по счетам. Слишком многое стояло на кону, чтобы верить в обратное.
Наконец мы свернули в проулки, которые называли Галереями, тянувшиеся вдоль границы между кордонами Каменной Арки и Госпожи Роз. Их неповторимость обеспечивалась остроконечными арками, стоявшими на равном расстоянии друг от дружки и бывшими не только живописными опорами для зданий, но и удобными мостиками для передвижения по крышам.
Деган провел меня по одному проулку, потом зашел в другой и там остановился. Мы стояли под оплетенной плющом аркой. Он повернулся ко мне.
Деган вытащил меч и взялся за клинок сразу под гардой. Острие смотрело вниз. Другую руку он возложил на окованную бронзой гарду. Я понял, что надо последовать его примеру.
Металл оказался теплее, чем я ожидал. Нагрелся на солнце? Хранил тепло тела Дегана? Или от чего‑то еще? Возможно, причина заключалась в моих ладонях, похолодевших от пота. Так или иначе, сейчас это не имело значения.
Я посмотрел на Дегана. Тот стоял прямо и держался официально. Глаза скрывала тень. Обычное выражение лица на грани насмешки исчезло. Теперь он смотрел на меня, как на случайного встречного, – без жалости и приязни. Он больше не был мне другом, он стал Бронзовым Деганом. Впервые за долгое время я вспомнил, что это значит, и почувствовал страх, который он внушал всем, кого не считал друзьями. Я ощутил бремя Клятвы.
Сглотнув, я попытался прочистить горло. Не помогло.
— Ну и как это делается? – спросил я.
— Какой службы ты от меня хочешь? – осведомился Деган.
Что ж, к делу так к делу. Я отвел глаза и уставился на меч, приводя мысли в порядок.
Вблизи было видно, что бронзовые вставки на гарде идеально вычищены. Ни ржавчины, ни зелени даже вокруг зазубрин и царапин, которыми меч обзавелся за годы службы. Широкие полосы и тонкие завитки чередовались в узоре, изображавшем не то ползучие лозы, не то траву на ветру. Клинок отливал молочным налетом, словно кто‑то дохнул на сталь и не стер испарину. По всей длине клинка под дымкой проступали тонкие линии и завитки чуть темнее металла. Сталь с Черного острова, выкованная в одноименном монастыре и славная прочностью с почти легендарной способностью нести свой вес. Лучшая сталь, какую купишь за деньги или за что угодно еще.
Я изучил меч и впервые заметил вытравленную слезинку на стыке гарды с клинком сразу за сомкнутыми пальцами. Я снова посмотрел на Дегана.
— Я хочу, чтобы ты помог мне навести порядок в Десяти Путях, – сказал я. – Независимо от участников и исхода, мне нужно, чтобы ты был рядом и защищал меня. И рассказал мне, что там происходит, а также помог узнать то, что от нас еще скрыто. – Помолчав, я добавил: – В общем, я хочу, чтобы ты меня прикрывал и защищал мои интересы. Как всегда.
Деган поиграл желваками.
— Все ли это, чего ты от меня потребуешь?
Я задумался. Добавить можно было много чего, но я боялся, что чем конкретнее сформулирую, тем меньше будет охват. Лучше выразиться туманно, чем лишиться возможности что‑нибудь изменить.
— Да, – сказал я. – Это все, что я от тебя потребую.
Деган кивнул.
— Очень хорошо. Я готов принести тебе Клятву Дегана и служить тебе верой и правдой. Согласен ли ты связать себя той же Клятвой и сослужить мне службу по первому требованию, не уклоняясь и не имея права отказать? Будешь ли ты верен этой Клятве, если она перейдет к моим братьям в случае моей гибели до того, как я взыщу с тебя долг?
Я представил оскал на широком лице Железного Дегана, с которым тот призывает меня к себе.
— Лучше не умирай, – сказал я Дегану.
Тот отозвался секундной улыбкой.
— Да, я готов обязаться, – произнес я.
Деган коротко кивнул.
— От зарождения Деганов и до конца, пока стоит наш Орден и члены его не обратились в прах, – да будет так. И как я обязан тебе службой, так и ты обязан мне. Да будет мой меч символом этого завета.
С этими словами он повернул меч острием вверх, поднес к губам и поцеловал сталь. Затем протянул его мне. Я сделал то же самое. Металл похолодил губы и оставил привкус масла.
— Да будет так, – молвил Деган.
Он вытер клинок о рукав и задвинул его в ножны.
Мы стояли и молчали.
— Все? – наконец не выдержал я.
— Все, – отозвался Деган.
— Ни грома, ни молний, ни воя призраков во тьме? После твоих рассказов я ожидал чего‑то поярче.
— Извини, что разочаровал. В следующий раз найму Рта, чтобы напустил туману и зажег болотные огни.
— Не парься, – заметил я. – Следующего раза не будет.
— Да, обычно не бывает, – отозвался Деган.
Я вытер губы тыльной стороной ладони, избавляясь от последних следов оружейного масла.
— Итак? – произнес я.
Деган развернулся и пошел по проулку, но уже медленнее. Я зашагал рядом.
— Железный Деган, – вымолвил он, давая имени сколько‑то повисеть в воздухе. – Он горд. Как человек и как Деган. Ему не очень по нраву то, что некоторые члены Ордена служат за деньги, а не только за Клятву. Время от времени так поступает большинство, поскольку приходится на что‑то жить, а деньги оказываются надежнее репутации. Но, за исключением пары случаев, наши братья и сестры видели разницу между платной работой и Клятвой.
— Пары случаев? – переспросил я.
Деган покосился на мою рапиру.
— Забавно, – сказал он. – Совсем не похожа на деганский меч.
Я ответил смешком.
— Правильно. Не лезь не в свое дело. Чего же хочет Железный Деган от Ордена?
— Искать правое дело и сражаться за него. Служить достойному господину или госпоже. Стоять выше найма и мелких разборок. Железо поучаствовал в клановых войнах, когда был юн, и перебил много народу за деньги. Теперь он хочет, чтобы все это осталось в прошлом. Он стремится служить цели, а не человеку.
— Высокие порывы?
— Насколько возможно для того, кто зарабатывает боями и убийством.
— Тогда выходит, что в Десяти Путях он присягнул идее, а не человеку.
Деган пожал плечами.
— Это Железо. Он поклялся кому‑то, в кого он верит. Этот человек либо воплощает для него высокую цель, либо с ней связан. Но кто бы это ни был, это не рядовой член Круга и даже не перспективный Туз. Я же сказал: Железо горд и он не станет служить по мелочи. Он поклялся какому‑то крупному игроку.
— Крупнее Туза?
Мы остановились неподалеку от места, где Галереи переходили в Дощатую улицу, и ненадолго задержались в тени. Впереди уже посветлело и появились прохожие.
— Это предположение, – отозвался Деган.
Меня вдруг шатнуло, пришлось прислониться к стене.
— Деган, – проговорил я, – не хочешь ли ты сказать, что наш враг в Десяти Путях – кто‑то из Серых Принцев? Долбаный Серый Принц?
Деган ответил, не сводя глаз с улицы:
— Теперь ты понимаешь, почему я советовал тебе держаться в стороне.
Я его почти не слышал. Я стоял и думал о стенке: сколько раз и как крепко нужно приложиться башкой, чтобы все это кончилось? Счел, что не больше пяти, для верности – шесть.
Пойти против Принца Круга? О Принцах говорили шепотом, считая их скорее легендами, чем живыми людьми. Как, черт меня побери, прикажете бороться с легендой? Эту черту не переступали даже Тузы уровня Никко. И вот со мной стоит Деган, который понял это раньше меня и согласился помочь – нет, даже не согласился, а дал Клятву. Мой друг рехнулся.
А я? Деган советовал бросить, но я гнул свое. Почему?
Потому что тот, кто стоял за Железным Деганом, хотел стать Королем–Тенью и натравить на нас империю. Я не хотел, чтобы империя охотилась за мной; не хотел выбирать между боем и лежбищем и ближайшие пять лет оглядываться, не идут ли Белые Кушаки. А также не собирался покидать Круг.
И я был Носом, в конце концов. Мне страсть как хотелось узнать, что же, черт побери, происходит и кто морочит мне голову, а потом заставить их поплатиться. Если вмешается империя, возмездие может и не свершиться.
— А кто из Принцев, как ты думаешь? – спросил я, обращаясь памятью к сточным туннелям. – Женщина из Десяти Путей?
— Не знаю, – ответил Деган. – Возможно, но это мог быть кто‑то рангом пониже. Насколько я знаю, Серые Принцы не занимаются рейдами. Но теперь, после Клятвы, постараюсь узнать. Источники есть.
В голосе Дегана звучало усталое смирение. Очевидно, он собирался использовать свои источники в Ордене, чтобы вмешаться в дела собрата.
Я понимал, что он чувствовал. Куда деваться, если я Нос. Но, будучи Носом, я также знал, что сочувственными репликами тут не помочь. Поэтому я воздержался от замечаний и отлепился от стены.
— Счастливой охоты, – пожелал я Дегану.
— А ты куда?
Я оглядел Дощатую улицу. Прохожих прибавилось, солнце поднялось выше, тени стали короче – утро было в самом разгаре.
— Пойду попробую уломать босса не лезть в драку, в которой не победить.
— Удачи, – сухо бросил Деган.
Я пожал плечами и пошел обратно в Галереи. Деган, чуть постояв, направился в другую сторону – к Дощатой улице.
Миновав пару перекрестков, я наткнулся на Танц–Лестницу – груду ящиков и утиля, которая выглядела как обычная помойка. На самом деле это была хитроумная конструкция с опорами и отверстиями, позволявшая быстро взобраться на арку или крышу. Но мне все равно пришлось туго, так как давали о себе знать падение с лестницы и синяки от веревки Тамаса. Каждый рывок и подъем отзывался жгучей болью поочередно во всех частях тела. Я уже задыхался, когда добрался до верха.
Спасибо, хоть воздух там полнился запахами моря, окружавшего город с трех сторон. Ближе к полудню свежий соленый бриз сменится пылью и дымом, но сейчас я с наслаждением дышал полной грудью. Небо сияло глубокой синевой, и только далеко на западе виднелись серые штрихи дождя. Еще неизвестно, доберется ли он сюда. Вода и суша всегда сражались за господство над небом Илдрекки.
Я зевнул и бросил в рот еще два зерна ахрами. Это помогло, но не вполне. События последних дней громоздились, готовые похоронить меня под собой. Вчерашний сон помог, но это было почти восемнадцать часов назад. Я поглядел в сторону Каменной Арки и дома – и отвернулся.
Последнее, пообещал я себе. Еще одна мелочь – и можно спать.
Я одолел Танц–Большак скорее безотчетно, чем сознательно, прошел Коньки; стоки и садики на крышах плыли, как в дымке. Я не успел оглянуться, как уже спустился по водосточной трубе в проулок в кордоне Серебряный Диск. Потный, усталый и вполне готовый послать все к чертовой матери. Разве что знал: не получится.
Я дошел до изрезанной зеленой двери на неприметной улице, между сонной таверной и лавкой сапожника. Постучал.
Дверь приотворилась. Выглянул суровый здоровяк, перегородивший весь проход. Он посмотрел на меня и распахнул глаза.
— А ты что здесь делаешь, черт побери? – спросил он.
— Здравствуй, Иос, я тоже рад тебя видеть, – отозвался я, протискиваясь внутрь. – Будь‑ка любезен живо передать Келлзу, что мне нужно срочно с ним встретиться.

14 

— Плохи наши дела, – сообщил я боссу. – Мы в большой беде.
— Я так и думал, – откликнулся Келлз. – Иначе бы ты не пришел.
Мы сидели в кабинете Келлза – чистой комнатке в чистом домике. Полы, стены, мебель были из полированного дерева. Убранство дополняли несколько изысканных гобеленов. Но самой примечательной деталью был камень: мрамор, гранит, стеатит, пемза. Он красовался повсюду и в разных видах: статуи, вазы, шары, чаши, даже изящный камин. Все это сделал своими руками Келлз, подмастерье каменщика, ставший криминальным Тузом.
— В Десяти Путях назревает война, – сообщил я.
Келлз кивнул, но и только. Он по–прежнему больше смахивал на трудягу, чем на Туза – с лысой макушкой, пышными седыми усами и бровями. Рукава он носил высоко закатанными, и они обнажали мощные предплечья; ему бы торговаться о цене, а не решать вопросы жизни и смерти. Я видел, как он занимался тем и другим, и многое сверх – Келлз шутя перемахивал через садовые стены, которые я одолевал с огромным трудом. Но чаще он довольствовался тем, что сидел воплощенной простотой и плел свою паутину.
— Ты знал?
— Я читаю знаки не хуже других.
— И что дальше?
— Очередь Никко.
Келлз погладил гранитную сову, выточенную в каминной полке. Казалось, что птица готова вырваться из камня. Я знал, что если присмотрюсь, то различу каждое перышко.
— Если Никко угодно осваивать Десять Путей – дело хозяйское, – сказал Келлз. – Но я не собираюсь просто сидеть и смотреть на это. Как и другие Тузы. Рис Синий Плащ уже готов самостоятельно вцепиться в горло Никко. Тихая Мег тоже еле сдерживается. Они хотят, чтобы и я вмешался, – признаться, меня подмывает.
Келлз отер руку о рубашку и сверкнул глазами:
— Если он еще раз сунется на мою территорию, я…
— Погоди, – сказал я. – Ты говоришь, что это Никко прессует в Десяти Путях тебя?
— Больше двух месяцев, – сообщил Келлз. – Никко работает через посредников, но след всегда ведет к нему. – Он сдвинул кустистые брови. – А почему ты спрашиваешь? Слышал что‑то?
— То же самое, только от Никко. Что ты нанял местных, чтобы кое‑что у него отжать да с кордона вытеснить.
Даже Шатун считал, что за наездами на Никко стоял Келлз. А Ирониус, как я теперь осознал, не собирался его в этом разубеждать.
Ирониус. И его Серый Принц. Проклятье!
— Так Никко наезжал на меня или нет? – спросил Келлз.
— До недавнего времени? Нет. Зато теперь…
Келлз сжал кулак, потом разжал.
— Выходит, нас развели?
— Как лохов, – подтвердил я. – Тебя и весь сучий кордон.
— Зачем?
Я осклабился.
— Потому что люди нервничают, когда начинаются клановые войны, – пояснил я, вспомнив слова Ирониуса. – И даже отчаиваются.
— Насколько отчаиваются?
— Настолько, что думают о немыслимом.
— О немыслимом, – пробормотал Келлз.
Потом посмотрел на меня так, словно только что увидел.
— Сядь, – приказал он. – Ты с ног валишься.
Я повиновался, развернул стул и оперся на спинку. Получилось очень удобно. Келлз ненадолго вышел, потом вернулся и снова уселся перед камином.
— Сейчас принесут вина и поесть, – сказал он. – А пока…
Келлз вручил мне кружку воды.
— О немыслимом, – повторил он, пока я пил. – Насколько я понимаю, ты говоришь не о простых союзах?
— О них в том числе, – отозвался я. – Но думаю, что не только.
— О чем же еще?
— Что произойдет, если вы с Никко начнете в Десяти Путях войну?
Я почти слышал, как в голове у Келлза щелкали фрагменты головоломки: война – нестабильность – вакуум власти – шанс.
— Новый Туз берет кордон под контроль, а нас вышвыривает, – проговорил Келлз. – Ему достаточно дождаться, пока остальные выдохнутся, а потом вмешаться и все зачистить.
— Не ему, а ей, – уточнил я. – Ей надо дождаться, а потом все зачистить. Но и тогда не конец.
Келлз удивленно поднял бровь:
— Она хочет подмять и наши территории? Эта женщина на мелочи не разменивается?
— Не то слово, – откликнулся я, поставил кружку и встретился взглядом с Келлзом. – Она положила глаз на всю Илдрекку. На весь город.
— Как Исидор, что ли? – хмыкнул Келлз. Он фыркнул. – Ну, в таком случае, нам не…
— Это Принц, – перебил его я. – Десять Путей, Илдрекка и все остальное нужны Серому Принцу. По крайней мере, я так думаю.
Келлз потянулся к сове, промахнулся и упал бы в камин, не ухватись за полку. Он сел ровно и пригладил белые усы, испачкав их сажей.
— Это… меняет дело, – проговорил он.
Голос его немного дрожал. Келлз подтянул кресло от письменного стола и уселся напротив.
— Который же это, по–твоему, Принц? – спросил он.
— Разбираюсь.
— Расскажи с самого начала, – велел Келлз.
И я рассказал обо всем, кроме Клятвы. Я пока плохо понимал, где заканчивалась преданность Келлзу и начиналась верность Клятве. Выспись я накануне, мог бы и сообразить, но в таком состоянии не доверял своим суждениям о тонких материях. Келлз все равно не нажимал, благо ему хватало пищи для размышлений.
— Все сходится, – молвил он. – Будь оно проклято, но сходится. Мы с Никко идеально подходим. У него годами чесались руки, а я бы дал не задумываясь сдачи. Мы слишком давно друг друга знаем, чтобы отступить. Мы бы сцепились, а кто‑то сидел бы и набирался сил. – Он покачал головой. – Будь прокляты эти Принцы, подлые интриганы.
— Но меня беспокоит еще одно, – подал я голос.
— Одно, говоришь? – хмыкнул Келлз. – Мне бы такой список забот – но ладно, Длинный Нос–оптимист, выкладывай. Что тебя гложет?
— Империя, – признался я. – Ты правда думаешь, что в случае большой войны Маркино воздержится от вмешательства и не двинет на нас войска?
Келлз откинулся в кресле и принялся разглаживать усы, размазывая сажу.
— Я думаю, – произнес он медленно, – что главный затейник уже учел империю. Не знаю, как именно, но сам я не рискнул бы шутить с императором, особенно с Маркино. Он уже немолод, а потому чуточку… не в себе.
Я фыркнул. Это было мягко сказано. Все императорские воплощения, старея, малость слетали с катушек. На склоне императорских лет во дворце расцветали паранойя, мании и причудливые навязчивые идеи, но протекали обычно в легкой форме и обитали за стенами имперского кордона. Во всяком случае, так говорили в народе. Но если до ушей Маркино дойдет, что Круг выставляет его пешкой в своей игре, и он получит эту весть, будучи в мстительном, одержимом настроении…
Меня передернуло.
— Но это дело дальнее, – продолжил Келлз. – Не твоего ума, простительно и забыть. Нет, нам не дано знать, какая роль отведена империи, но я считаю, что так или иначе она участвует.
— Но мы не можем этого допустить, – заявил я. – Мы обязаны предотвратить войну в Десяти Путях.
— Возможно, – отозвался Келлз.
— Возможно? – изумился я. – Ты что, не слушал меня? Клановая война. Серый Принц. Он метит – в тебя! В нас!
Келлз хладнокровно уставился на меня.
— Я слышал тебя, Дрот, но тебе следует помнить, что я не Никко. Меня не торкает, едва запахнет жареным. События могут принять любой оборот, и я не хочу закончить игру в тупике лишь потому, что не подумал. Да, предотвратить войну хорошо, но это может не выгореть. Мы говорим о Никко. Он может не прислушаться к разумным доводам и всяко не послушает меня. Если ему втемяшится, что за событиями в Десяти Путях стою я, то он воспримет это как личное оскорбление и бросится на меня с кулаками. А я не побегу, даже если это подстава. Мне нужно думать об организации.
— Значит, будешь потакать Принцу?
— Возможно, другого выхода нет, – усмехнулся Келлз. – Но это не значит, что я собираюсь следовать ее сценарию.
— Постой, – спохватился я. – Ты хочешь сказать, что выступишь против Серого Принца?
Черт побери! Одно дело – я, другое – Келлз. Меня, если повезет, не заметят, но Келлзу не укрыться. Слишком велик.
Келлз снова взялся за усы, обнажив ухмылку.
— Заманчиво, да? Переиграть их в их же игре? Доказать, что ты им не только противник, но и ровня? В этом есть своя прелесть.
— Ты хочешь стать Серым Принцем?
Возможно ли это? Я не задумывался, но брались же они откуда‑то.
— А что, мне не пойдут тени? – Келлз вздохнул, и веселая искра в глазах погасла. – Нет, ты прав. Слишком рискованно. Такие дела не делаются с налета, но что я умею, так это управлять ходом вещей, и постараюсь переключить внимание Принца на Никко. Быть может, окажусь даже в выигрыше и отхвачу кусок его территории – глядишь, и солидный.
— Значит, ты не хочешь связываться с Серым Принцем, – подытожил я сухо. – Только манипулировать им.
Улыбка Келлза стала еще шире:
— Более или менее.
— А если не выйдет?
Келлз рассмеялся:
— Эй, не гони! Я еще не придумал, как надуть эту бабу, а ты уже спрашиваешь, что будет, если все накроется!
Он наклонился и наставил на меня палец:
— Но я с тобой согласен. Даже если мы не сможем предотвратить войну, мы не имеем права пускать дело на самотек. Если, как ты опасаешься, в наши дела полезет империя… – Келлз махнул рукой, – фюить! Все, все обратится в прах и развеется по ветру, Дрот. А мы заляжем на дно и будем молиться, чтобы Белые Кушаки нас не тронули.
— Не очень утешает, – заметил я.
— Как всякий последний приют.
Я зевнул и потер глаза. Время близилось к полудню, солнце светило слишком ярко. А я настолько вымотался, что, хотя ночное зрение спало, глазам все равно было больно. Я добавил это в список других болей от синяков и ушибов, о которых почти забыл сидючи, но они сразу напомнили о себе, едва я встал и пришел в движение. Ну, в подобие движения. На ходу я утешался мечтами о болеутоляющих порошках и лекарственном сне. Я заслужил его.
Мы с Келлзом беседовали еще пару часов, перетирая страхи и планы и отметая больше, чем оставляя. Прямо как в добрые старые времена. Я не осознавал, как тосковал по этим редким встречам, пока они не случались.
Это ведь Келлз привел меня в Круг. Он заметил меня в Десяти Путях и решил, что из меня может получиться нечто большее, чем рядовая Отмычка. Он научил меня Широкому Носачеству выверенными вопросами, случайными поручениями и дозированным просвещением по мере моего роста. Тогда я ничего не понимал, но с годами намеков хватило, чтобы сообразить: Келлз меня пестовал. И не только как Широкого Носа – он видел потенциал и для Длинного.
Именно поэтому я не работал на него официально в те времена, хотя не раз просился. Свяжись я с ним у всех на виду, Никко не взял бы меня под крыло. «Будь‑ка ты независимым», – говаривал Келлз. И я послушался, потому что он вытащил меня из Десяти Путей, выучил на Носа и был одним из самых светлых умов преступного мира. А самое главное, он неизменно был рядом и верил в меня, когда другие отворачивались.
И вот мы судили и рядили в его кабинете, пока он не велел мне выметаться. Я не сомневался, что Келлз уже что‑то придумал, но делиться со мной не спешил, и правильно делал. Меньше знаешь – меньше сболтнешь: премудрость общения с Длинными Носами.
Что касалось меня, то заданием Келлза я и так уже понемногу занимался, пытаясь удержать Никко от войны. Я полагал, что у меня хорошие шансы на успех, учитывая собранный компромат на Шатуна, но и не думал, что мне придется легко. Никко считал, что во всем виноват Келлз, и сразу ломанулся бы его крушить, а я надеялся доказать, что лучше обрушить праведный гнев на Шатуна с Ирониусом.
Я быстро шел по переулку тремя кварталами западнее Десяти Путей, проигрывая сценарии в затуманенной голове, когда из тени донесся голос:
— Ты ищешь Ларриоса.
Густой и мягкий голос, похожий на хороший коньяк. Я моментально присел, держа наготове кинжалы. В проулке было слишком тесно для рапиры. Я поискал в тенях источник голоса, но сверху падал свет, чересчур яркий для ночного зрения.
Голос был смутно знаком.
— Был такой звон, – ответил я.
Я два дня как пустил об этом слух, но не ожидал, что на него так быстро откликнутся. Ларриос запомнился мне Кентом, умеющим бесследно исчезать, когда надо.
Во мраке передо мной возникло движение и материализовалась фигура. Высокий – это все, что я мог сказать об этом типе. Прочее скрывалось под длинным черно–серым плащом с капюшоном.
— Обойдется дороже, чем в прошлый раз, – сказал он.
— В прошлый раз? – переспросил я.
Он находился в пяти шагах, когда из‑под плаща появилась рука в перчатке и что‑то небрежно бросила. Монета тускло блеснула на солнце. Медная совушка звякнула, пару раз подпрыгнула и закатилась между булыжников в затянутую слизью лужицу… чего‑то у меня под ногами.
Человек хохотнул, и я вспомнил. Тот самый малый, что навел нас с Деганом на Молчаливую Элизу, когда мы впервые прибыли в Десять Путей.
— Заплачу больше, если отведешь меня к Ларриосу, – ответил я. – Намного больше.
Капюшон согласно склонился.
— При условии, – добавил я, – что это будет цельный Ларриос, а не частями. Покойник мне ни к чему.
— Это твоя забота, – отозвался он. – Я помогу найти его. За вид не отвечаю.
— Ты знаешь, где он?
— С большой вероятностью.
Я нахмурился:
— Это расплывчато. Неопределенность стоит меньше.
Плечи под плащом приподнялись и опустились:
— Дай мне день, и я узнаю подробнее.
— Что именно?
— То, за что ты будешь рад заплатить.
Я убрал кинжалы и сложил руки на груди:
— Ты наглая скотина. Тебе это известно?
— Могу себе позволить. А ты? – ответил он, и я уловил улыбку.
— Я наглая скотина с соколиками, – напомнил я, когда он развернулся.
— Деньги крутизны не добавят.
— Как и дружба с тенями.
Он повторил смешок:
— Не говори гоп.
И растворился за ближайшим поворотом. Я шагнул вперед, но он уже исчез из виду.
Я все еще вертел медную совушку, когда свернул на Уступчатую улицу.
Ларриос. Если он сдаст мне Ларриоса, то я узнаю и про реликвию, и про книгу. Черт, да Ларриос может знать и о проклятых каракулях на той бумажке. Теперь я даже удивлюсь, если нет. Слишком много дорожек вело к этой книге и реликвии – Атель, Ларриос, Серый Принц, Ирониус. Я уж не говорю о том, что Никко послал меня к Федиму, а у того нашлась моя пропажа. Совпадение? Вряд ли. И пусть это крошечный мостик, но бумажка в моем кисете с ахрами соединяла всех: Ателя, реликвию, Федима, Ларриоса, боевиков, книгу – всю мою цепь.
Да, я определенно хотел помощи этого Кента из тени.
Еще не дойдя до дома, я увидел на пороге Козиму. Она вытряхивала ковер. Завидев меня, она не поздоровалась и не улыбнулась, а молча развернулась, вошла в дом и с грохотом захлопнула за собой дверь.
Какого?..
Стоп – почему она еще здесь?
Я подошел к двери и постучал. Тишина.
— Козима? – позвал я.
— Я никуда не поеду, – донеслось в ответ. – Ты не заставишь меня уехать.
— Я не собираюсь тебя заставлять, – ответил я. – Разве не Эппирис хотел, чтобы вы с дочками ненадолго уехали к родне?
— Я отправила к матери Ренну и Софию.
— Но ты‑то здесь.
— Я Эппириса одного не брошу.
Я вздохнул и уперся лбом в дверь.
— Он хочет как лучше, – сказал я. – Помнишь, что ночью случилось? Может, он прав?
За дверью помолчали. Потом Козима спросила:
— А ты как считаешь?
Я сделал глубокий вдох, обдумывая, как выразиться.
— Я думаю, что муж вправе беспокоиться о жене и детях.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
Дверь распахнулась, и я чуть не упал Козиме в объятия. Она придержала меня, уперев ладонь в грудь.
— Убить пытались тебя, – напомнила Козима. – Кому же отвечать, как не тебе?
— Он отвечает только за свою жизнь, – сурово молвили сзади.
Я обернулся. На лестнице стоял Эппирис в своем аптекарском кожаном фартуке. За ним виднелась открытая дверь в лавку.
— А мы отвечаем за нашу, – продолжил он. – Мы, а не он.
Я вперился взглядом в Эппириса и прикусил язык. Они жили в моем доме, а потому их судьба все же была моей головной болью. Меня касалось все, что творилось под этой крышей. Признать иное означало бы признать неспособность защитить свои интересы и отвадить от своей территории других Кентов.
Правда, Эппирис считал иначе. И я понимал почему.
— Делайте то, что считаете нужным, – сказал я. – Уезжайте, оставайтесь – как хотите. Так или иначе, вам ничто не грозит.
Я развернулся и стал подниматься по лестнице. За мной захлопнулись обе двери. Я не стал оборачиваться и смотреть, кто в какую зашел.
Наверху меня ждала Птицеловка Джесс, сидевшая на полу.
— Нормально прошло, – сказала она.
— Иди к черту.
Я смерил ее взглядом. Волосы как попало торчали из‑под шляпы, которая, судя по грязи, не раз слетела с головы. Костяшки пальцев украшали свежие ссадины, а на новых штанах виднелась небольшая прореха.
— Где ободралась? – спросил я, вставляя ключ в замок.
Потом повернул его на пол–оборота влево и пол–оборота вправо. Дверь я отпер, но ключ все равно следовало провернуть полностью, чтобы ослабить пружину в корпусе замка, иначе я рисковал угоститься шквалом гвоздей.
— Силос.
Я помедлил, извлекая ключ из замка.
— Это он стоял на стреме, когда меня навестил Тамас?
— Да.
— И чем оправдался?
— Не многим, – пожала плечами Птицеловка. – Учитывая, как быстро он смылся, едва завидел меня.
Я услышал, как звякнул об пол ключ. Оказывается, я его уронил.
— Так это был он? Это он пропустил Тамаса в дом?
Птицеловка кивнула.
— Я хочу его видеть. Немедленно.
— Ну, удачи тебе, – отозвалась она, подбирая ключ. – Он поскользнулся и упал с крыши. С четвертого этажа, в кордоне Квадратных Холмов. Быстрее, чем ты скажешь «шмяк».
Она для пущей убедительности хлопнула ладонью по доскам пола.
— Черт тебя побери, Птицеловка, он был мне нужен живым!
— Ах, живым?!
И Птицеловка вскочила на ноги, да так живо, что чуть не врезала мне лбом в челюсть, и я еле успел увернуться.
— Ты знаешь, что этот гад наделал? А, Дрот? Троих моих людей замочили той ночью! Троих! Я не знаю, сам он это сделал или ему помог тот Клинок, но мне и моей бригаде он нагадил серьезнее, чем тебе. Так что не надо петь, что он был нужен тебе живым, – мне тоже, да так, что терпежу не было!
Я хотел возразить, но посмотрел ей в глаза и не увидел там гнева, как ожидал, только горе. Она потеряла трех человек, а я – всего–навсего душевное спокойствие.
— Извини, – сказал я. – Я давно не работал сообща. Я… забыл.
Птицеловка кивнула.
— Он что‑нибудь сказал? – спросил я.
— До или после того, как выкинулся из окна пансиона? – Она покачала головой. – Нет, он был не очень разговорчив. Может, ты и способен вырвать признание у человека, который удирает по крыше, но я не умею.
— А тело?
— А что тело? Чуток соколиков, куча золотых соколов, – по крайней мере, ему хорошо заплатили. Ну и всякая личная дребедень. А, еще жетон паломника, – фыркнула Птицеловка. – Обалдеть как помог!
— Стой, – произнес я. – Жетон паломника? Какого рода?
— Откуда мне знать, черт возьми? Я что, похожа на паломницу? – Она порылась в поясном кошельке и достала свинцовый ромб. – Вот.
Я взял его. Точно такой, как у Ателя, – скругленный, с тремя символами, старый.
— Бумажка, – произнес я, не сводя глаз со знака. – При нем бумажонки не было?
Она снова полезла в кошель и протянула мне на ладони два скомканных, перепачканных клочка бумаги. Я осторожно взял один и развернул. Точно такие значки, как на записке, которую я нашел у Ателя.
— Что это за дрянь? – пробормотала Птицеловка и склонилась так низко, что чуть не перекрыла обзор.
— Пока не знаю, – ответил я, вынул из кисета с ахрами бумажку Ателя и положил рядом с найденными у Силоса. Значки были другими, но размер и характер совпали.
— Я нашел это у покойника, который кинул меня в другом деле. Знак паломника тоже был.
— Какая между ними связь?
Я покачал головой:
— Понятия не имею.
Мне приходила в голову мысль, что меня заказала не Кристиана, а кто‑то из ее врагов при дворе. Один нобль разоружает другого. Это объясняло и ливрею, и подделанное письмо, и готовность платить за переносной глиммер. Но теперь эта версия рухнула. Силос никак не был связан с реликвией и не имел причины носить при себе такую же бумажку, как Атель.
Однако носил.
Я уставился на грязные клочки, восстанавливая цепь. От Ателя – к Федиму, от Федима – к Ларриосу, а от того – к Ирониусу и Серому Принцу. С другой стороны нить тянулась от Силоса к поддельному письму и Тамасу, а Кристиану использовали, чтобы подобраться ко мне.
Не совпадало ничего, кроме самих бумажек.
Я уже начал жалеть, что проявил милосердие к Ателю.
— Черт тебя побери, Улыбашка, – буркнул я, убирая клочки и жетон в кисет и берясь за дверную ручку. – Что тебе стоило быть чуть сговорчивее? Только и…
— Дрот!
Птицеловка прыгнула на меня и повалила на пол. Через мгновение в дверь что‑то с хрустом ударило.
— Кретин! – крикнула она мне в ухо, оставаясь сверху.
— Уй! – простонал я, так как все мои синяки проснулись между нею и жестким полом.
— Именно что «уй»! – сказала она, слезая. – Чем ты думал?
— Я вообще не думал, – признался я, тоже вставая, но медленнее. – В том и беда. Я слишком устал, чтобы думать.
В двери на уровне груди застряла короткая арбалетная стрела. Она засела так глубоко, что наконечник полностью скрылся. Арбалет я установил год назад в темном углу на лестничной площадке. Поставил растяжку, а нынче забыл ослабить, когда взялся за дверь, и спусковой механизм сработал.
Вселенская дурь.
— Мать твою, Дрот! – произнесла Птицеловка. – Если думаешь, что я буду терять людей, чтобы тебя накрыло твоей же ловушкой, то поищи себе другого Дуба! Не будь меня рядом, тебя пригвоздило бы, как Оленя на первом же деле! Святые Ангелы! Я говорила тебе не быть таким параноиком, но разве ты слушал? Нет! А теперь…
Я не стал возражать на это тем, что, не будь ее рядом, я не отвлекся бы на Ателя, Силоса и бумажки. Взамен я примиряюще поднял руку:
— Ты права, Птицеловка. Спасибо. Я твой должник. Больше чем когда‑либо, но сейчас не поможешь ли с половицей? Я себе такому не доверяю.
— А иначе ты?..
— Птицеловка…
— Хорошо–хорошо.
Она несколько раз глубоко вздохнула, чтобы не тряслись руки. Затем опустилась на колени, приоткрыла дверь, сунула руку в щель и повернула рычажок на стене, который крепил половицу за порогом. Без этого в лицо ударяла негашеная известь из скрытого под ней пузыря.
— Когда спал‑то в последний раз? – спросила Птицеловка, когда выпрямилась.
— Вчера. Или позавчера? Не помню…
— Ну тогда, – сказала она, открывая дверь, – тебе нужна… Сука!
Даже будь это предложением, я не сумел бы им воспользоваться. Она была горяча, но я пребывал не в форме. Впрочем, мне не понадобилось сочинять отговорку. Ее интонация и то, как она застыла, просветили меня с избытком.
Я бездумно потянулся схватить ее, выволочь и захлопнуть дверь перед тем, что караулило нас внутри. Потом я узрел то, что видела она, и тоже окаменел.
В моей спальне была женщина. Мертвая. Зависшая в футе над полом. Она висела в воздухе сама собой, ни на чем.
— У нас проблемы, – проговорила Птицеловка Джесс. – Очень серьезные.

15 

— Кто она? – спросил Джелем, медленно обходя зависшее в воздухе тело.
— Клинок по имени Урок. – Я сидел на кровати. – Профессионалка. Весьма хорошая.
— Значит, тот, кто это сделал, оказал тебе услугу, – заметил джаниец.
— Мне везет.
Джелем улыбнулся и продолжил кружить вокруг мертвой убийцы. На нем была все та же кремовая рубаха, но жилетка сменилась длинным легким плащом из синего льна. Такой же тканью была повязана голова. Я был уверен, что Джелем не сомкнул глаз, но выглядел он свежее многих прохожих, которых я встретил по дороге домой.
Я послал за Джелемом немедленно, потому что он разбирался в таких вещах, а я нет. К тому же это дело имело непосредственное отношение к Тамасу и его веревке, ибо на поясе Урок висела такая же.
— Когда ее можно опустить? – поинтересовался я.
Мне хотелось взглянуть, что у нее есть еще, помимо веревки, – нет ли каких бумажек.
— Скоро, – ответил Джелем. – Магию, которая ее держит, одолеть можно, но это непросто.
Он вытащил кисет телячьей кожи, извлек зерно ахрами, положил в рот и стал задумчиво посасывать его на ходу.
— Хорошая работа, – наконец сказал он, указав на тело. – Магия лучшего качества, чем обычно встречаешь на улице. Якоря прочные и уходят прямо в Нефир. Подвесить так тело требует немалых усилий. Обычное заклинание подняло бы его над полом, но ослабло через несколько дней. А если действовать таким способом, то тело висит годами.
Джелем бросил на меня многозначительный взгляд. Я остался в потемках.
— Жду продолжения, – сказал я, – потому что это я и сам понял.
— Я хочу сказать, что магия магии рознь.
Я ущипнул себя за переносицу.
— Мне приготовиться к чему‑то неприятному?
— А ты ждал другого? У тебя в спальне парит мертвая наемница.
Спорить было незачем.
— Понятно. Я весь внимание.
— Ты разбираешься в теории магии?
— Примерно как ты в замке́ Котлодела.
— Действительно, – отозвался Джелем. – В таком случае буду краток. Основа магии в том, – объяснил он, – что энергия для нее поступает из места, которое мы называем Нефиром. Большинство магов соглашается с этим – расхождения начинаются с понимания, что такое Нефир. Я не буду утомлять тебя пересказом многочисленных теорий о природе Нефира…
— О черт! – сказал я.
— Но могу, если ты будешь перебивать, – сказал Джелем и выдержал многозначительную паузу. – Основная идея в том, что, хотя Нефир не принадлежит к нашему миру, часть его энергии проникает в нашу действительность. Каким образом – естественным, стараниями других сил или благодаря какому‑то космическому или мистическому «дару», – для нашей дискуссии не важно.
Уличная магия, с которой ты сталкиваешься обычно, опирается на энергию, которая уже сама просочилась из Нефира. Это значит, что заурядный Рот не призывает энергию для своих заклинаний, а пользуется имеющейся. То, как он ее собирает, передает и оформляет, определяет не только действие энергии, но и его длительность.
— Послушать тебя, так Рты побираются на помойках, – хмыкнул я.
Джелем надменно взглянул на меня:
— Я предпочитаю считать их портными, которые берут материал и шьют из него что‑то полезное – тут разрез, там стежок…
— Угу, – кивнул я. – Могу ли я узнать, господин «портной», как это связано с Урок, которая здесь подвешена?
— Девяносто девять Ртов из ста применили бы, как я сказал, простейшее заклинание отталкивания. Это примитивное колдовство, без всяких затей использующее наличную энергию. Не говоря о том, что большинство другого и не умеет. – Джелем показал на мертвую убийцу. – Но этот заливщик не таков. Он открыл небольшой проход в Нефир и сделал так, что заклинание подпитывается оттуда. Он не тронул уже имеющуюся энергию и наладил связь прямо с Нефиром.
— Это трудно?
— Не то слово.
— А ты умеешь?
— Я делал это всего четыре раза, – ответил джаниец. – Только на родине. И каждый раз требовалось несколько дней подготовки в подобающих условиях. А тут – чужой дом, спешка… Нет, я бы не смог. Да и не стал бы.
— Но говоришь, что можешь снять заклятие.
— Да, ибо тот, кто это устроил, позаботился о том, чтобы другой Рот мог снять чары.
— Умышленно?
— Да.
Я посмотрел на покойницу, и мне пришла в голову очень неприятная мысль.
— Джелем, – проговорил я медленно. – Ты намекаешь, что это имперская магия?
— Что? – Джелем обернулся ко мне. – О нет, во имя Семейства! Иначе я уже был бы дома, готовя алиби и прикидывая, как быстрее выбраться из Илдрекки. Нет, это очень сильная магия, но все равно уличная. Имперская намного превосходит ее. Во всяком случае, так говорят, ибо в отношении имперских чар нам приходится довольствоваться слухами.
— Ну, если просто «очень сильная магия», тогда ничего, – горько бросил я.
И все равно, несмотря на магию, я оставался странно спокоен. Казалось, что я достиг последней черты, и кирпичом на голову больше, кирпичом меньше – разницы не было. Подослали очередного убийцу – а я не расстроен. В воздухе подвесили – мне не страшно. Применили мощное заклинание – с меня как с гуся вода.
Я подозревал, что стоит мне выспаться, как вещи предстанут в более зловещем свете.
На лестнице послышались уверенные шаги. Через мгновение в комнату вошла Птицеловка Джесс. Я никогда не видел ее в такой ярости.
— Мои люди твердят, будто ночью все было чисто! – выдохнула она, чуть не дымясь от злости. – Никто ничего не видел.
— Неудивительно, – отозвался Джелем. Он вытащил из‑за пазухи маленькую щетку и принялся чистить воздух рядом с телом. – Йазани, который на это способен, приходит и уходит, когда хочет и куда хочет, и вы не в состоянии ему помешать.
Джелем остановился, послюнявил смуглый палец и поскреб тело Урок.
— Я бы на твоем месте озаботился магической защитой, Дрот, – сказал он. – Мои расценки я назову если не разумными, то хотя бы приемлемыми.
— Я справлюсь сама! – огрызнулась Птицеловка. – Обойдусь без дешевых фокусников, сорящих всякой магией, которая только мешает моим людям!
— Согласен. – Джелем снова взялся за щетку. – Вы отлично справляетесь. Скажи, мне нужно договариваться, чтобы убить Дрота, или у вас живая очередь? Я никогда не понимал кентовских понятий.
Я вовремя перехватил руку Птицеловки, извлекшей свой длинный нож. Птицеловка уставилась на меня, дернулась, и я покачал головой – не надо. Джелем даже не посмотрел в нашу сторону.
— Твоя защита остановила бы мою гостью? – спросил я.
Джелем погонял во рту зерно.
— Ее‑то? – Он показал на убийцу. – Скорее всего, хотя я не удивлюсь, если окажется, что ее убили раньше и принесли сюда. Труп легче сделать невидимым, чем живого. Если же ты имеешь в виду того, кто ее подвесил… Нет. Думаю, твой неизвестный благодетель отмахнется от моих чар, как от комара.
— Так я и знала, – встряла Птицеловка. – Мы сами справимся.
Я отпустил ее руку. Она вложила кинжал в ножны, отошла к окну, растворила ставни и уселась на подоконнике.
— Ты сказал – «благодетель», – обратился я к Джелему.
Он кивнул, нарезая круги вокруг Урок.
— Кто же еще? Поверь мне: если бы этот человек желал тебе смерти, ты был бы мертв.
После этих слов мы надолго замолчали. Джелем продолжил заниматься подвешенным трупом, временами останавливаясь и что‑то напевая на родном языке. Птицеловка дулась на подоконнике. Я заметил, что она то и дело подавала мелкие знаки: сигналила своим людям и принимала доклады. Удваивала охрану, как пить дать.
Я размышлял над очередной шарадой. Зачем убивать Клинка и устраивать цирк с подвешиванием тела посреди комнаты, когда можно было просто пырнуть убийцу ножом и сунуть мне под дверь записку? Эффект тот же, усилий на порядок меньше. Очевидно, это было не предупреждением, а уведомлением. За мной не только следили, но и обладали силой, которая мне не снилась. Но если они так могущественны и щеголяют мощью, то не силен ли настолько же тот, кто охотится за моей головой? Заколдованная веревка была скверной штукой, но вдруг она для них – сущий пустяк?
Я снова посмотрел на Урок. Зачем вообще нанимать Клинков, чтобы прикончить меня? Если хозяин Тамаса и Урок так же могуч, как и мой благодетель, то почему я еще жив? И почему они оба, кстати спросить, интересуются моей скромной особой?
Я положил руку себе на лоб, а другой полез за ахрами. Но остановился. Нет. Сколько бы я ни съел, ахрами не прибавит ясности ума, хоть и не даст уснуть. Голова и так лопалась от мыслей, которые не складывались в стройную картину. Искать сейчас ответы на бесчисленные вопросы – все равно что пытаться пройти лабиринт с завязанными глазами. Мне нужно поспать. Почти до боли необходимо.
— Сколько еще ждать, пока ты ее опустишь? – спросил я Джелема, уже заваливаясь на кровать.
— Трудно сказать, – отозвался джаниец. – В любом случае – долго.
— Ты говорил, что заклинание можно снять.
— Как и всякий замок отомкнуть, но я же не стою у тебя над душой в темном переулке и не хватаю за локоть?
— А где же мне, черт побери, тогда спать?
— Я полагаю, что не здесь, – сообщил Джелем, возвращаясь к трупу. – Мне не нужны зрители, а тебе – находиться здесь и смотреть на кое–какие вещи, которые я буду делать, чтобы ее опустить. Ты живешь поиском – значит, найдешь и ночлег.
Место и не было проблемой, другое дело – безопасное место. Но Джелем был прав: мне не хотелось думать о снах, навеянных его действиями.
Я поглядел на Птицеловку Джесс.
— О нет, – заявила она. – Нет, черт возьми!
— Джесс… – начал я.
— Ты притягиваешь неприятности, как продажный Крушак – соколики! Нет, Дрот, даже не думай. К себе не пущу!
— Только на одну ночь. И потом, в каком‑то смысле…
— Не смей! – вскрикнула она, соскальзывая с подоконника. – Не смей даже заикаться о том, что я перед тобой в долгу, или что это по моей вине тебе негде спать, или еще о чем! Твое убийство погубит мою репутацию, но я согласна, если ты сморозишь какую‑нибудь глупость.
Мне пришлось утереться, поскольку я собирался сделать именно это, и взамен осведомиться:
— Мне кажется, тебе некого приставить ко мне на постоялом дворе?
Птицеловка прислонилась к стене и жалостно посмотрела на меня. Похоже, я все‑таки сморозил глупость.
— Мне хватает отваживать Кентов от твоего дома, – возразила она. – Мне не нужна такая же головная боль в общественном месте, куда может явиться очередной Клинок, не говоря про Рот, которому и стена не препона. Ступай туда, где тебя не будут искать. Сейчас это вернее, чем целая армия Дубов.
Я кивнул. Она была права. Место, где не будут искать…
Я поднялся.
— Тогда я пошел.
— Так быстро? И куда же? – удивилась Птицеловка.
— Даже думать боюсь куда, – ответил я и вышел вон.
Массивная деревянная дверь распахнулась, едва я вторично взялся за молоток. Йосеф, если и был удивлен, виду не подал. Сестрин дворецкий лишь склонил голову и отступил в сторону, пропуская меня в дом.
— Рад снова вас видеть, сударь, – сказал Йосеф, и я переступил порог, невнятно буркнув что‑то в ответ.
— Баронесса ожидает вас? – спросил он.
— А ты как думаешь?
Йосеф чуть улыбнулся и закрыл дверь.
— Должен ли я в таком случае доложить о вашем приходе?
— Да, валяй, – ответил я. – В конце концов, это не часто бывает.
— Истинно так, – отозвался Йосеф. – Позволю себе заметить, что мне очень приятно видеть, как вы заходите отсюда.
Сколько лет пролетело с тех пор, как я входил в этот дом с парадного входа? Это было еще до смерти Нестора. После случившегося мне было неловко входить в его дом как положено, но и лезть через садовую стену сейчас не хотелось. Наверное, я впервые за долгое время пришел и постучал, потому что явился за одолжением, а не ради вынужденной сделки.
В вестибюле я осмотрелся. Мало что изменилось: та же напольная плитка, те же настенные мозаики, тот же сад в арочном проеме. Я был готов увидеть моего шурина Нестора выходящим из бокового коридора с полураскатанным свитком для беседы о его новейшем толковании периода Регентства. Я коротко улыбнулся этой мысли.
Такого замужества от Кристианы не ожидал никто. А может, именно поэтому они и поженились. Эксцентричного дворянина ничуть не заботило, что его супруга – бывшая куртизанка, а зять, как выяснилось, – преступник. Более того, он плюнул на придворный этикет, заявив, что породниться с «джентльменом из тени» – «очень мило». Кристиана почти неделю убеждала его не приглашать меня на свадьбу, тем паче придворную, ибо это стало бы катастрофой для них обоих. В конце концов уломала, но я уверен, что он отчасти жалел – уж очень хотел насладиться скандалом.
Я зевнул и запрокинул голову. Высоко на стене стоял Релескои, Ангел–хранитель семьи Нестора, изображенный мозаикой из камня, мрамора и хрусталя.
Релескои был высок, с традиционно иссиня–бледной кожей, золотистыми глазами и светлыми власами. И со шрамом на левой щеке, который означал, что художник, как и семья Нестора, следовал учению Ахадейской секты. Ее адепты полагали Ангелов не божественными, а сверхъестественными существами; скорее слугами Мертвых Богов, нежели собственно божествами. У ног Релескои традиционно примостились лиса и лев пустыни. Перед Ангелом парил его символ – посох, обернутый знаменем со священными письменами.
Я снова зевнул.
— Славно ты помог Нестору, – похвалил я Ангела.
— Релескои – один из Ангелов Осуждения, – сказала Кристиана. – Боюсь, что не в его власти защитить от интриг и яда.
Я вскинулся и увидел сестру в лучах дневного света под аркой. Она была в льняном утреннем платье, простом и бесцветном, без рукавов. Мешковатое одеяние перехватывал изящный серебряный пояс. Волосы были небрежно подколоты парой серебряных шпилек.
— Как кстати для убийцы Нестора, – заметил я.
Кристиана вздохнула и шагнула в тень вестибюля.
— Надеюсь, ты пришел не ради старых обвинений. Если с ними, то ты знаешь, где дверь. Или стена.
Я хотел сказать гадость, но сдержался. Ругаться из‑за смерти Нестора не было смысла, тем более сейчас.
— По мою душу опять приходили, – сообщил я. – Другой Клинок – в смысле, наемный убийца.
Кристиана выгнула бровь:
— И ты не хочешь меня за это убить? Вот это новость!
— Все гораздо хуже, – заверил я ее и рассказал.
Когда я подошел к финалу, она уже сидела рядом со мной на скамье и смотрела перед собой.
— Значит, про нас узнал маг, – проговорила Кристиана таким голосом, что холодная каменная скамья показалась теплой и мягкой.
— Про нас? Святые Ангелы, Ана! При чем тут ты? Это меня пытаются убить, а не тебя!
— В моей ливрее и за моей подписью! – подхватила сестра и повернулась ко мне. – За тобой хвоста не было?
— Уважь меня хоть немного.
Она кивнула и снова уставилась в вестибюль.
— Если ты не понял, то да, я знаю, что они пытаются убить тебя. Но они воспользовались нашей связью, а потому это касается и меня.
— Косвенно, – возразил я.
— Я несказанно рада этому обстоятельству.
— Какого черта ты от меня хочешь, Ана? Я пришел предупредить – что я еще могу сделать?
— Для начала? Принести мне на блюде голову этого мага.
Я зло расхохотался:
— О, безусловно! Баронессе Сефаде не пристало терпеть неудобства! Я валял дурака, но теперь спохватился! – Я вскочил на ноги. – Попудрите нос, а я живенько свистну Кентов и прочешу город!
— Не паясничай. Я хочу, чтобы человека, который знает о нас, ликвидировали. Это значит, что я помогу. – Она протянула руку. – Давай сюда твои бумажки.
— Что?
— Я была куртизанкой и все еще вдовствующая баронесса, а потому, Дрот, кое‑что понимаю в тайнописи.
Я молча смотрел на нее, не решаясь.
— Дрот, зачем ты пришел? – вздохнула Кристиана.
— Предупредить тебя. И поспать.
— Понятно, – кивнула она. – А когда ты в последний раз пользовался парадным входом?
— Я…
— Дрот, ты спишь на ходу. Одним Ангелам известно, сколько ты шлялся, а дома у тебя – джанийский маг и мертвое тело. Но, даже учитывая все эти необычные обстоятельства, я уверена, что ты не полез через стену не потому, что устал.
— Стена изрядно высокая…
Кристиана вскочила на ноги:
— Ну и ступай к черту! Артачься дальше…
Тут я не выдержал и начал смеяться.
Кристиана умолкла и уставилась на меня. Затем ухмыльнулась, как делала в одиннадцать лет. Приятно глазу.
— Сволочь! – сказала она.
— Проста, как прежде.
Я вытащил из кисета клочки. Сестренка или нет, она говорила дело – ей чаще приходилось возиться с шифрами, чем мне.
Кристиана почти небрежно взяла бумажки, но изменилась в лице, когда вгляделась. Она подняла их на свет, нахмурилась, повертела, после чего пошла к саду на солнце.
Я вернулся на скамью и уперся затылком в стену под ликом Релескои.
— Спорим, она не найдет ключ к шифру? – сказал я Ангелу.
Тот не ответил. Наверное, добрый знак.
Я прикрыл глаза.
И очнулся от того, что Кристиана пнула меня в ногу.
— Где ты это взял, черт тебя дери? – спросила она.
Я потер лицо, пытаясь проснуться. Дальше простого прихода в чувство дело не пошло.
— Что?
Кристиана помахала бумажками у меня перед носом.
— Вот это. Где ты их взял?
— Я ж сказал – нашел в вещах контрабандиста и предателя. А что?
— И это все, что ты можешь о них сказать?
Я посмотрел на бумажки, потом на сестру. Она была напряжена за двоих. Я начал наконец просыпаться.
— Что ты узнала?
— То, что ничего не узнала, – огрызнулась она, резко повернувшись и обдавав меня запахом духов. – Здесь нет ни шифра, ни тайнописи – ничего.
Я заметил, что комната изменилась, пока я спал. Принесли низкий стол, кресло и небольшой налой для чтения. На столе лежали книги – открытые и сложенные стопкой в углу. На налое покоились еще две, а также стояли свеча, несколько мисок и набор бутылочек и пузырьков. На сад в зеленой арке уже пала тень.
Значит, время перевалило за полдень. Я проспал не меньше двух часов.
— Это бессмыслица, – пожаловалась Кристиана, помахав бумажками. – Для шифра здесь мало последовательности. Нужно, чтобы текст напоминал письмо или хотя бы повторялись символы. Я проверила их в зеркале – вдруг это оборотный или частичный шифр. Бесполезно. И они совершенно не похожи друг на друга. Они вообще ни на какие буквы не похожи – значит, это не текст.
— Невидимые чернила? – предположил я.
— Испробовала четыре обычных реагента, – ответила Кристиана, махнув рукой в сторону стола.
— А если попробовать необычные?
— Они либо ядовитые, либо очень дорогие, либо то и другое.
Я подумал о зависшем в воздухе трупе убийцы.
— Возможно, для этих людей нет ничего «слишком дорогого» или «слишком опасного».
Кристиана пожала плечами:
— Хорошо, я могу и другие попробовать – потом. Но не думаю, что это поможет.
— Почему нет?
Кристиана подошла и наклонилась ко мне. Пахнуло мускатным орехом и мускусом с солоноватой примесью ее пота.
— Посмотри сюда. Видишь линию, где все каракули обрываются, не доходя до края? – сказала она, передавая мне клочок. – Это значит, что писавший что‑то сделал с бумагой, когда писал. Что‑то прервавшее или прекратившее письмо.
Она распрямилась и рассеянно провела рукой по выбившейся пряди.
— Если мы хотим разгадать шифр, нам нужно что‑то сделать с этой бумагой. Физически.
Я долго смотрел на знаки, на окружавшие их линии с точками и на бритвенно–ровную белую полосу вдоль одного края, рассекавшую метки. Это напомнило мне что‑то смутно знакомое. Но нет, догадка исчезала при первом касании.
— Ты ее складывала? – спросил я.
— Без счета. Некоторые знаки повторяются, но остальное все равно чушь.
Я снова прислонился к стене. Плечи взвыли, но я не стал слушать.
— Мы что‑то упускаем, – пробормотал я. – Этим пользуется Круг, а не имперские шпионы. Если кто‑то писал Ателю и Силосу, то вряд ли шифр сложнее послания.
Кристиана что‑то проворчала и выпрямилась. Она отрешенно закусила нижнюю губу, наматывая на палец прядку волос.
Я посмотрел на Релескои.
— Мог бы забиться со мной, ничего бы не потерял, – буркнул я ему.
— Что? – вскинулась Кристиана.
— Ничего.
Я оттолкнулся, встал и подошел к столу.
— Те самые, другие реагенты для невидимых чернил, – произнес я, оборачиваясь к сестре. – Насколько они…
И застыл.
Она стояла и смотрела на меня, скрестив руки на груди. А прядка, которую она наматывала на палец, повисла за ухом и чуть закрутилась спиралькой.
— Волосы, – указал я.
Кристиана смущенно вскинула руку:
— Мои волосы? Дрот, что ты…
Я перевел взгляд на мозаику с Релескои – посох, вокруг вились священные письмена. Символ веры на кольцах пергамента.
Ну конечно.
— Я понял! – вскричал я, указывая на Ангела. – Посох. Твои волосы. И моя скверная привычка накручивать записки на палец. Как я сразу не догадался! – И я торжествующе потряс бумажкой. – Ее не надо складывать, подносить к зеркалу или просвечивать! – воскликнул я. – Ее нужно намотать на что‑нибудь, и тогда линии совместятся и образуют буквы!
Кристиана широко распахнула глаза и ахнула:
— «Скитала»… Но… этим шифром уже веками никто не пользуется!
— Тем лучше, – возразил я. – Кто вспомнит такую древность? Тебе, например, и в голову не пришло.
Кристиана хмыкнула, но спорить не стала.
— Это здраво, – признала она. – Для этого всего‑то и нужны палочки одинакового диаметра – обматываешь бумагу, а потом пишешь или читаешь. И каждому по уму. А у покойников не было палочки или жезла? Это должно быть что‑то безобидное, что‑то очень обыденное…
Я не обыскивал труп Силоса, зато Ателевы пожитки перетряхнул не раз и очень хорошо запомнил.
— Трубка, – назвал я. – У Ателя была трубка с длинным чубуком. У Силоса могла быть такая же.
— Ее у тебя, конечно, нет?
— Нет, – признал я. – Но я помню, как она выглядела.
И я принялся запихивать бумажки обратно в кисет.
— Если я прямо сейчас сгоняю на Пепельную улицу, то обойду полдюжины табачников, прежде чем…
— Ерунда, – отрезала Кристиана и хлопнула в ладоши. – Никуда ты не пойдешь. Я не собираюсь сидеть и ждать.
Йосеф вплыл в комнату, остановился на почтительном расстоянии и поклонился.
— Мне нужны курительные трубки, Йосеф, – повелела Кристиана. – Самых разных видов и размеров.
— Очень хорошо, мадам. Сколько табачников мне пригласить?
— Начнем с дюжины, а там посмотрим.
— Когда мадам желает их принять?
— Немедленно, Йосеф.
Дворецкий церемонно поклонился.
— Я сейчас же пошлю курьеров. Собрать их в верхнем зале?
Кристиана величественно кивнула.
— Да, пожалуй. И передай повару, чтобы сервировали нам с Дротом ранний ужин в саду.
Йосеф нижайше склонился в третий раз и поспешил прочь.
Кристиана развернулась ко мне и довольно улыбнулась:
— Вот так, милый братец, занимаются беготней баронессы.

16 

Я ворвался к Балдезару, когда писцы уже захлопывали ставни и запирали двери. Старший писец шагнул вперед и заквохтал насчет того, что они закрываются. Я посмотрел на него как на докучливую муху. К лестнице я прорвался, оставив шлейф из растолканных тел и парящих бумаг. Перепрыгивая через две ступеньки, я добежал до кабинета и распахнул дверь.
Стол, пергаменты, книги, чернила и перья, но ни следа Балдезара.
Я развернулся, навалился на кованые перила и оглядел зал. К Балдезару я прибыл прямо от Кристианы. Стойкий недосып не красил ни моего лица, ни настроения.
— Где? – вопросил я.
В зале молчали. Я услышал, как на пол спикировал бумажный лист. Писец выронил пузырек с чернилами, и тот покатился по полу.
— Где ваш трижды проклятый хозяин?! – заорал я.
— Ушел.
Ликоннис стоял на пороге отдела палимпсестов, где чистили и готовили к повторному использованию пергаменты. Он закатал рукава, обнажив мохнатые ручищи. Фартук не спас его одеяние от мела и пемзы.
— Ушел – куда?
Ликоннис пожал плечами.
— Наверх! – скомандовал я. – Живо!
Я вернулся в кабинет Балдезара. Полки за столом полнились книгами и свитками; там же виднелись коробочки с перочинными ножами, точильные камни, ступки, пестики, необрезанные перья, раковины с красками и чернильные тряпки. Стол был пуст, если не считать строя закупоренных чернильниц.
Я зашел за стол и подергал ящики – заперто. Тогда я вытащил из кармана набор отмычек и принялся за дело.
На лестнице затопотали. Потом шаги зазвучали в комнате и оборвались перед столом. Я не взглянул.
— Что ты делаешь? – спросил Ликоннис.
— Не то, что надеялся, будь уверен, – отозвался я.
И почувствовал, как кончик отмычки нащупал язычок замка, но тот соскользнул. Снова поддел – и снова мимо. Не та головка, подумал я и стал искать другую.
Ликоннис вздохнул и уселся в тесное кресло против стола.
— В чем провинился господин Балдезар?
— Для начала – солгал, – произнес я, выбрав отмычку покривее и вставив ее заодно с тарированным ключом. – Он подделал письмо от моего… покровителя. Подставил меня. Возможно, даже послал ко мне Клинка.
Я ощутил, как отмычка скользнула мимо выемки и задела барабан, извлек ее и попробовал еще раз. Потом еще. Затем третий. Я повернул тарированный ключ, и запор щелкнул. Я выдвинул ящик.
Подняв глаза, я наткнулся на взгляд Ликонниса.
— Он подослал к тебе убийцу? – переспросил тот.
— Ну не цветы же.
— Но… он нанял… нанял…
— Возможно, – сказал я и уселся в кресло Балдезара. – А может быть, и нет. Вряд ли он мог позволить себе услуги людей, которые за мной охотились. Но он точно участвовал.
Я вынул бумажки из кисета с ахрами, потом достал из мешочка с травами трубку, которую мы с Кристианой приобрели у шестого по счету табачника.
— Ты знаешь шифр «скитала»? – спросил я, разложив их на столе.
Ликоннис кивнул.
— Ну так почитай.
Ликоннис обертывал трубку, развертывал и снова обертывал, пока я перерывал содержимое ящика. Мне не нужно было следить за Ликоннисом, чтобы понять, что он читает, благо я сам начитался достаточно, чтобы вызубрить текст.
Послание, добытое из сумки Ателя, было вполне откровенным. «Вор беспокоится, – гласило оно. – Обменяй имперскую реликвию на книгу. Придержи Носа, пока мы не разберемся. В Десяти Путях намечается новое дело, поторопись».
Неизвестно, с кем связался Атель, но было ясно, что он предпочел обменять реликвию на книгу, чем продавать ее мне. Я подозревал, что «вор» – это Ларриос. Очевидно, он потребовал платы раньше, чем они ожидали. Я не знал, собирались ли они рассчитаться с ним книгой или наличными, а книга была залогом, но, так или иначе, это повлекло за собой гибель Ателя и, похоже, Федима.
Почему Атель не признался в том, что перепродал книгу? Он или его хозяева боялись, что я отправлюсь на ее поиски? Почему за нее стоило умереть?
Или убить?
Послание Силосу писали в большей спешке: «Фальшак сказал, Нос замочил Ателя. Принял меры. Клинок принесет письмо и зачистит. Помогай».
Я не сомневался, что Фальшак это Балдезар, но хотел убедиться сам, а также выяснить, зачем понадобилось меня убивать.
В первом ящике хранился ворох подметных писем от каких‑то мелких дворянчиков. И пригоршня фальшивых печатей. Я вытащил ящик, проверил его на предмет тайников и занялся вторым замком.
— Он сказал, что это упражнение, – проговорил Ликоннис, пока я нащупывал собачку.
— Что?
— Адресованное тебе письмо, – сказал Ликоннис. – Упражнение для меня. И урок для тебя.
Я перестал ковыряться в замке и глянул поверх стола. Ликоннис таращился на бумажки.
— Так это ты подделал письмо Кри… баронессы?
— «Хороший писец владеет множеством почерков», – процитировал Ликоннис. – Так учил нас господин Балдезар. Я не согласен с этим, но он мастер гильдии, а я – подмастерье. И если хочу стать мастером, то должен прислушиваться к его словам. Поэтому я время от времени делаю копии и подделываю документы.
— А тебя не удивило, что он велел подделать письмо, адресованное мне?
— Удивило.
— И?
— Он мастер гильдии, – на сей раз Ликоннис чуть не взмолился. – Он сказал, что это нужно, чтобы сбить с тебя спесь. Преподать урок. Поверь, я знать не знал, зачем это нужно! Будь мне известно, что он способен нанять… нанять…
— Я понял, – буркнул я. – Балдезар хотел прикрыть свою задницу и подставил тебя.
И я снова склонился над замком.
— А если бы план не сработал и я пришел разбираться, он указал бы на изъяны и заявил, что ни при чем.
И сдал бы Ликонниса, подберись я ближе. Я не сомневался, что, если бы до этого дошло, Балдезар выдал бы мне Ликонниса в состоянии, исключающем споры.
Второй замок поддался быстрее. Среди болванок для печатей и шелковых лент нашлись четыре чистые полоски бумаги, как у меня, и тонкая деревянная палочка. Под ней была пятая полоска со значками. Я намотал ее на палочку. Символы выстроились в четкие строчки.
Дрожащей рукой там было написано: «Слышал, вторая попытка провалилась. Нос подозревает меня. Я нуждаюсь в защите. Мне нужно…» Тут записка обрывалась. Либо Балдезар спешил и не дописал, либо кто‑то его отвлек. А потом он исчез. Я надеялся на первую версию, потому что он был нужен живым.
— Передай своей гильдии, чтобы прислали нового мастера, – посоветовал я Ликоннису, поднимаясь.
Тот смотрел на бумажку, которую я снял с палочки и сунул в кисет с ахрами.
— Он мертв?
— Если нет, то будет, когда я с ним разберусь, – ответил я.
Я предупредил уличный люд, чтобы высматривали Балдезара, но без особой надежды на успех. Если писец не дурак, то он давно покинул город, а если нет, то был уже мертв или залег на дно. Так или иначе, он вряд ли станет расхаживать по улицам.
Оставались Десять Путей.
Келлз был прав: я должен не дать Никко начать войну или обязан хотя бы отсрочить побоище. Десять Путей стали лавиной, грозящей сойти и похоронить меня, если я не поберегусь. Теперь меня связывало с этим кордоном слишком многое, чреватое сплошной бедой. Быть Носом и без того опасно, а если клан пойдет на клан, то кто‑нибудь воспользуется неразберихой и прикончит меня. Мстить и убирать свидетелей проще, когда по улицам течет кровь.
Я поспрашивал народ и выяснил, что Никко вернулся в Илдрекку. Я нашел его в любимом гимнастическом зале в восточной части кордона Каменной Арки. Никко в набедренной повязке обрабатывал в песочнице гору мускулов вдвое моложе себя. Я невольно отметил, что молодой соперник был и грязнее босса, и больше в крови. Меня это не удивило. Никко даже на тренировках не упускал случая применить подлый прием.
Я направился к арене, и в десяти шагах меня остановил Соленый Глаз. Это был плохой знак.
— Какого черта? – спросил я нависшего надо мной Руку.
— Он занят.
— И что? – отозвался я, безбожно бравируя.
Соленый Глаз заколебался. Он привык пропускать меня не глядя. Теперь не пускал и глядел – значит, мой статус изменился. Недавно, судя по замешательству.
— Пошел ты к гребаной матери! – предложил я и сунулся влево, но резко взял вправо.
Мне было слышно, как Глаз вертанулся и потопал следом. Я ускорил шаг, но не сильно, чтобы не потерять достоинства.
— Дрот, – проговорил Никко, не сводя глаз с противника, когда я приблизился к овальному ристалищу, – как мило с твоей стороны в кои веки прийти самому. Все в порядке, Соленый Глаз.
Я услышал, как тот остановился, постоял и потопал прочь.
— Я искал ночью, но тебя не было в городе, – сказал я.
— Слышал.
Никко сделал обманное движение снизу, потом резко распрямился и взял шею и плечо в замок. Не очень удачно, и противник стал беспрепятственно высвобождаться. Тут Никко наподдал ему коленом под дых так, что того подбросило. Когда парень грохнулся, Никко был уже тут как тут и успел пнуть песок, засыпав поверженному глаза.
Никко выпрямился, отряхнулся и пошел восвояси, даже не оглянувшись на борца, который тер зенки; не взглянул и на мрачного тренера, вручившего Тузу чашу с водой и благоразумно молчавшего. Никко напился, сплюнул и покинул арену. Главное – победил.
— Идем, – сказал он мне.
Мы пошли к дверям, расположенным по периметру зала. Никко распахнул одну и жестом приказал мне войти. Я повиновался.
Меня тут же окатила волна влажного пара. Это был жаркий отсек – первый из трех в частной бане, отведенный под массаж–скраб и парилку. Дверь напротив вела в теплый и холодный отсеки для мытья и неги соответственно. Я надеялся, что Никко пойдет в последний, но он уселся на скамью и принялся наполнять чашу водой из‑под крана.
Подмышки и лоб мгновенно вспотели. Никко оставил без внимания то, что я ослабил ворот и манжеты. Он окатил себя из чаши и стал наливать заново.
Значит, вот чему быть.
Я взял из стопки в углу полотенце, вытер лицо и сел на мраморный массажный стол посреди комнаты.
— Ты у меня в черном списке, – сообщил Никко, следя за струей. – Мне доложили, что ты скрывал от меня сведения, в том числе слухи о Шпике. И что ты подрядил какого‑то засранца по имени Ларриос мочкануть того барыгу. Да к черту – мне даже сказали, что ты пакостишь Шатуну и саботируешь мою операцию в Десяти Путях.
— Сказали? – переспросил я.
Никко пожал плечами:
— Ну хорошо, Шатун и сказал.
— Ты разговаривал с ним?
— Час назад, – отозвался Никко.
Проклятье! Пока я гонялся за Балдезаром, Шатун добежал до Никко. Этого я и боялся. Я ощутил себя жонглером с излишком шариков на руках.
— И ты ему поверил?
Никко покосился на меня:
— А не должен?
Я презрительно фыркнул.
— Ну, если тебе нравится слушать сказки Шатуна, то я, конечно, буду выглядеть полным…
Никко вскинул руку, и я умолк.
— Я сам соображу, как понимать Шатуна, – заявил он. – Точно так же, как и тебя. Не удивляйся – я никому не верю на слово целиком, тебе в том числе. Но ком растет, Дрот. Ты косячишь, и это для тебя чревато. И для меня.
— Я…
— Я не закончил, – сказал Никко. Он опрокинул чашу себе на голову и вздохнул. – Тебе незачем выходить у меня из доверия, Дрот, но ты чертовски к этому близок.
Я сидел и смотрел на него. Вот он, почти голый, по роже стекает вода, глаза закрыты. А я – напротив. Одетый и при оружии.
Соблазн был велик. Один шаг, один удар – и дело в шляпе. Нет Никко – нет и войны в Десяти Путях. Во всяком случае, такой беспощадной для Келлза. Я переживу.
У меня зачесались руки. Кинжал был близок.
Затем я вспомнил финт с обманчиво слабым захватом, за которым последовали удар под дых и песок в глаза. Он что, испытывает? Проверяет? Меня?
Я украдкой присмотрелся к Тузу. Точно. Веко подрагивало, на миг обнажая белок.
Сукин сын наблюдал за мной. Он был готов к нападению. Ждал. Проверял.
И вот тогда я понял, что угодил в серьезный переплет. Если Никко не исключал, что я на него брошусь, подтвердив тем самым слова Шатуна, то финал не за горами. Шатун убедил его, и, что бы я теперь ни говорил, это будет воспринято как скулеж или попытка оправдаться.
Я положил руки на массажный стол, чтобы оставались на виду, и притворился, будто ничего не заметил.
— Ладно, – сказал я. – Может быть, я и правда косячу, а может, и нет. Так или иначе, надеюсь, что мне зачтется многолетняя работа и ты сделаешь мне поблажку. Главное не это, а события в Десяти Путях. Там подставляют не только тебя, но и целый кордон. Кто‑то уже месяцами готовит войну, и…
— Я знаю кто, – проскрежетал Никко. – Келлз.
— Нет! – чуть не крикнул я. – Не Келлз. Именно это я…
Никко резко открыл глаза.
— Не ври мне! – заорал он. – Я точно знаю, что это он! Я потерял в Десяти Путях пятерых! Пятерых, а рядом полегли убийцы. Двое. И знаешь, что у них нашли?
Внутри у меня что‑то оборвалось.
— Догадываюсь.
— Серо–красные повязки на рукавах, – подхватил Никко. – Боевые цвета Келлза. Он мне, Дрот, уже не просто гадит, а вызов бросает.
Никко встал и закружил вокруг массажного стола.
— Боевые шнуры! Я думал, он без яиц, но коли швырнул перчатку – я ее подниму! Шнур за шнур, труп за труп!
Я покачал головой. В имперской армии войска различались по кушакам. Круг пользовался их слабым подобием и свел униформу к нарукавным шнурам. Носишь шнур – объявляешься. Шнур был сигналом к атаке, обоснованием кровопролития и мести – клановой войны.
Но в данном случае это была подстава. Я знал из первых рук, что Келлз не отдавал приказа о шнурах в Десяти Путях – пока.
— Подумай немного, – сказал я, поворачиваясь на месте, чтобы поспевать за кружившим Никко. – Это же Келлз. Речь не о том, есть ли у него яйца, а том, что он даже не думает ими звенеть. Боевые шнуры? В Десяти Путях? Это не в его стиле. Слишком откровенно и в лоб. Келлз действует иначе.
Никко наградил меня мрачным взглядом.
— С каких пор ты заделался долбаным экспертом по Келлзу?
Я прикрылся и вытерся полотенцем, чтобы не светить выражением лица. Теперь я радовался парилке, так как у меня были все основания взмокнуть.
— Ты забываешь вот о чем, – продолжил Никко, не замечая моей реакции. – Я знаю его. Знал… как облупленного. Он хладнокровный, расчетливый гад – но не такой умный, как ему мнится. Келлз бывает кровожадным и бешеным не хуже других, а я тыщу раз оказывался этим другим. Я не удивлюсь, если он вообразил, будто ему все сойдет с рук. Особенно если речь идет обо мне.
— Но вдруг здесь нет ничего личного? – спросил я. – Вдруг это просто видимость? Я не думаю…
— Плевать мне на то, что ты думаешь! – рыкнул Никко. – Я уже велел Шатуну раздать нашим людям шнуры. Мы начинаем войну в Десяти Путях и покажем этому сукину сыну, где раки зимуют!
— Ты атакуешь его в Десяти Путях? – переспросил я. – Тебе же людей не хватит!
Не хватало и Келлзу, но я не собирался делиться этой мелочью с Никко.
— Я уже принял меры, – парировал Никко. – Ты бы знал, если бы нюхал как следует.
Он остановился, выдохнул и повращал плечами. Что‑то хрустнуло.
— К тому же у меня больше друзей, чем ты думаешь. Шатун об этом позаботился, – буркнул Никко. – По крайней мере, хоть кто‑то, сука, делом занимается.
Ну так и есть. Шатун не только завладел доверием Никко, но и обзавелся «друзьями» в Десяти Путях. Двоих я даже знал. Остался один вопрос: поверит ли мне Никко, если я расскажу о Железном Дегане и Сером Принце? Не наплевать ли ему?
К черту. Война началась, и Никко мне больше не доверял. Меня пометили, даже если Никко еще ничего не решил. Мои шансы переубедить его сейчас равнялись нулю. Мне нужно было либо вернуть его доверие, либо валить от него. Ни то ни другое не выйдет у мертвеца, которым я стану, если не заткнусь.
Я соскользнул со стола и неожиданно понял, насколько устал.
— Куда ты, мать твою, намылился? – спросил Никко.
— На гребаную работу, – бросил я. – Пока Шатун не позаботился и о ней.
Никко не ответил и просто провожал меня взглядом, пока я шел мимо него и через два других банных зала.
Тем вечером я не шерстил улицы и вообще ничего не делал, кроме как дошел до дома и завалился спать. Смутно помню, что отметил отсутствие трупа Урок, но, честно говоря, он мне бы не помешал.
Когда в дверь постучали, мне показалось, что еще раннее утро. Судя по свету, который сочился сквозь ставни, было за полдень. После двух истекших дней это казалось ранью.
— Кто там? – спросил я, вытаскивая из сапога нож.
— Убийцы! – бодро крикнул Деган.
Я впустил его.
Похоже, улица прознала про Урок и ее эффектное появление в моем доме. Не худший слух: пусть ненароком, но я показал, что защищен надежно, и моим недругам будет нелегко найти ей замену. Беда была в том, что они все равно нароют подходящего Клинка.
Я умывался из таза, а Деган рассказывал то немногое, что сумел узнать о Железном Дегане. Тот не клялся уже несколько лет, из чего следовало, что он уже некоторое время работал на пресловутого Серого Принца. Не выяснил Деган и личности Принца, но это не удивляло. Следить за делами Серого Принца было не легче, чем изловить тень птицы.
Однако Деган сообщил, что в последние годы Железо часто видели в Десяти Путях. Иногда он ненадолго исчезал. Трижды пускался в странствие по империи. Всякий раз посещал древние города, где некогда пребывал либо сам Стефан Дорминикос, либо одно из воплощений вскоре после начала цикла его инкарнаций. Это было во времена, когда император еще находился в здравом уме и годами объезжал владения и вассалов, – до того, как обнес стенами императорский кордон и положил начало слухам о его прогрессирующем безумии.
— Похоже, Железо что‑то искал, – заметил я, доставая смену белья. После нападения Тамаса на вещах из корзины остались капли крови, но не так много, чтобы не надевать. – Что‑то старинное, если учесть, куда он ездил. Тирогенны, Лонпо, Боковые Ветра и Десять Путей – все они предшествовали империи.
— Старинное или повествующее о старине, – уточнил Деган. – По крайней мере, в двух городах есть прекрасные библиотеки.
— А в библиотеках – книги, – подхватил я, застегнул перевязь с рапирой и рассовал ножи. – Теперь внимание! Нам известен человек с книгой. Кто бы это мог быть?
— Ларриос, – отозвался Деган.
Итак, снова Десять Путей.
На выходе я задержался в лавке Эппириса. Аптекарь едва обмолвился парой слов, даже когда я рассказал о трупе Урок – но не о магии. Он просто вручил мне ахрами, запер лавку и пошел в жилые комнаты. Уходя, я услышал, как они ругались с Козимой.
Я надеялся, что после истории с Урок Эппирис уговорит ее уехать. Но если нет, я вытурю их обоих, когда вернусь. Козиме это не понравится, однако дело катило к тому, что мне станет не до посторонних забот и хлопот, а они подпадали под оба определения.
Когда мы прибыли, нам было нетрудно заметить, что Десять Путей на грани. Власти, словно чуя войну, поставили на въезде чуть ли не сорок Крушаков. Они кучковались у зажженных треножников, заправленных топливом на всю ночь, проверяли, осматривали оружие и нервно озирали квартал. Некоторые проследили за нами с Деганом, но остановить не решились. Я подозревал, что на обратном пути, когда мы выйдем, начнется другая история.
Еще не стемнело, но улицы пустели – Светляки быстро расходились по домам. Зато люди Никко шлялись стаями, щеголяя золотисто–зелеными шнурами войны. Некоторые кивнули мне, но большинство держалось холодно. Шатун наверняка предупредил обо мне. Я не надел шнур не только потому, что работал на Келлза; Нос не должен бросаться в глаза. Шнуры за пределами территории Никко мгновенно превратили бы меня в мишень.
Улица кишела и Резунами – как наемными, так и алчными до войны. Наступало их время – пора убивать и насиловать, когда любое зверство спишут на боевые действия, а местным паханам станет не до порядка. Боевики Тузов с союзниками будут слишком заняты присмотром друг за дружкой, чтобы размениваться на шестерок, покуда те не сделаются помехой.
— Итак, какой у нас план? – осведомился Деган.
— Бродить и ждать, – отозвался я, и тут же на мостовую перед нами из дверей выкатились двое – они мутузили друг друга, кусались и сыпали проклятиями. Мы аккуратно обошли их.
— Пока?..
— Пока нас не найдет человек, с которым мне нужно поговорить.
— Пока он не найдет нас? – уточнил Деган.
— Именно.
К гвалту за нашими спинами присоединился женский голос. Послышался глухой удар, словно что‑то большое и тяжелое врезалось в нечто податливое и хрупкое. Один из мужчин завопил.
— Я думаю, – произнес Деган, – что, коли ты Нос, тебе его и искать. Может быть, поспрашивать?
— Я поспрашиваю, – согласился я, – но вряд ли найду, так как не знаю имени.
— Имени, значит, нет, – сказал Деган. Сзади на дерущихся залаяла собака. – А что есть?
— Он носит широкий темный плащ.
Деган прицокнул языком.
— Я правильно понял, что твоя единственная наводка на Ларриоса – безымянный человек в широком темном плаще?
— На данный момент – да.
— А я‑то боялся, что у тебя нет плана, – кивнул Деган.
В действительности мы не просто бродили. Поскольку у меня не было осведомителей в Десяти Путях, я занимался черной работой: подслушивал, распускал слухи и платил наушникам. Мы рыскали по улицам, задерживались на перекрестках, заглядывали в подвальные таверны и курильни, которым я потерял счет.
Я не нашел с налета моего человека, зато наслушался разговоров про местные дела. В основном это были домыслы, но я уловил лейтмотив: удар пришелся по всем местным бандам и кланам, и большая часть винила в этом Никко или Келлза. Доказательств не было, но расхожая уличная мудрость гласила, что два Туза утверждались ради власти над кордоном. И это не нравилось местным Кентам.
Именно этого мы с Деганом и боялись. За событиями угадывалась рука Серого Принца. Этой даме удалось не только стравить Никко и Келлза, но и настроить против них местные банды. Я сомневался, что она сможет полностью овладеть ситуацией, но был уверен, что в самом конце она вступит в игру и станет героиней. И если мы правы, это было только начало.
Моим единственным шансом предотвратить все это оставалась книга – неизвестная, но очень нужная даме. Если я найду Ларриоса и заполучу книгу, то смогу использовать ее в переговорах с Принцем. Наверное, Десять Путей я не спасу, но остальной воровской мир – вполне возможно, или хотя бы сберегу Келлза и его – мою – организацию.
В два часа ночи мы выбрались из очередного притона. Этот вонял в основном блевотиной и по́том – несомненный прогресс по сравнению с двумя предыдущими.
— Я подумываю спалить этот чертов кордон, и с концами, – сказал я Дегану, облегченно вдыхая ночной воздух. – И всем станет лучше.
Деган рассмеялся.
— Десять Путей вечны, – возразил он, и мы пошли по улице. – Сегодня спалим, а завтра, глядишь, на пепелище уже строятся.
— Для виду, а сами ищут расплавленные соколики, – буркнул я.
— Помилуй, да ты пессимист, – произнес кто‑то справа.
Деган мгновенно выхватил меч и наставил его на дверной проем. Я придержал его за плечо, но не двинулся с места, потому что узнал голос.
— Когда ничего не ждешь от жизни, в ней невозможно разочароваться, – заметил я.
Из дверного проема шагнула тень. Высокий человек в плаще с капюшоном – это мог быть кто угодно, если бы не голос.
— Разумно, – молвил он.
Лицо опять оказалось скрыто капюшоном и тенью. Капюшон повернулся к Дегану и примирительно вскинул руки:
— Мы с твоим другом условились о деле.
— Было? – осведомился Деган.
— Было, – подтвердил я. – Это он приведет нас к Ларриосу.
И я повернулся к Кенту.
— При том условии, что он Ларриоса нашел.
Тот отвесил неглубокий поклон:
— Я могу показать, где он был на закате.
Я кивнул и посмотрел на Дегана. Тот все еще стоял, наставив меч на нашего собеседника. Я хотел подать голос, но Деган опустил оружие и резко вогнал его в ножны.
— Веди, – приказал я.
Капюшон качнулся.
— Сначала деньги, – сказал он и протянул руку в перчатке.
— Сначала покажи мне Ларриоса, – возразил я.
В небесах загрохотало. Я улыбнулся своевременной проказе природы.
— Найдутся и другие покупатели, – пропел голос из‑под капюшона. – На Ларриоса нынче высокий спрос.
Не иначе, Железный Деган тоже посулил ему деньги.
— Половина сейчас, половина после, – уступил я.
— Идет.
Я отсыпал ему соколиков. Он рассмеялся, оценив сумму. Мы поторговались и в итоге договорились.
Ходячая тень увлекла нас вглубь кордона. Проулки сужались и словно сгущали окружавшую тьму. Жалкие домишки с обеих сторон сменились хибарами, а те – нежилыми развалинами. Некоторые здания хранили следы пожара, а те, что пока не рухнули сами, всерьез обдумывали эту мысль. А смрад… Я чуть не затосковал по канализации. Нечистоты, гниль, разложение – в основном, людского происхождения. На полпути пошел дождь, и вонь немного прибило к земле.
Но самым неприятным было то, что я начал узнавать места.
— Пустошь, – произнес я, не обращаясь ни к кому.
Тень оглянулась:
— Знакомое место?
— Я здесь жил. – (Жил? Скорее, выживал.) – И поклялся не возвращаться.
— Клятвы даются, чтобы их нарушать, – отозвалась тень.
Деган, шедший сзади, издал горловой звук.
Чем больше разруха, тем меньше перемен. С другой стороны, никто и не спешил обустраивать Пустошь. Здесь не было хозяина, а народ проживал неразговорчивый – вопросов не задавал и отвечать не любил.
Тем более было странно, что наш провожатый обнаружил здесь Ларриоса. На Пустоши ищут, если ты местный, или надежный, или то и другое. На местного он не тянул – значит, второе. Но что здесь делать надежному человеку?
Иногда лучший способ получить ответ на вопрос – пустить события на самотек. Я не ждал, что этот Кент посвятит меня в подробности своей игры, но это не означало слепого участия. Я немного выдвинул рапиру из ножен и сместил левую руку поближе к кинжалу. Деган заметил и последовал моему примеру. Я решил, что в случае чего наш проводник падет первым.
Мы остановились в конце особенно узкого проулка.
— Там, – сказал человек–тень, указав в темноту. – Четвертый дом слева. Второй этаж. Ларриос там.
Я протиснулся мимо него, чтобы хоть заглянуть.
— А комната какая? – спросил я.
Капюшон повернулся ко мне:
— Откуда мне знать? Тебе повезло, что я вообще его нашел.
Я всматривался в дождь. Здание напоминало старый склад.
Дождь мешал моему ночному зрению. Смотреть сквозь струи – все равно что сквозь пелену из текучего бисера. Конечно, что‑то видно, но ориентируешься плохо. Сейчас приходилось и вовсе скверно, несмотря на зерна и сон. И перед моими усталыми глазами все плыло.
— Откуда ты знаешь, что он еще там? – спросил я.
— Ларриос там, – пропел голос. – Не волнуйся.
— Он что, пообещал не уходить?
Человек в капюшоне долго смотрел на меня. Наверное, осерчал.
— Он там, – повторила тень.
— Будем надеяться, – отозвался я. – Иначе ты задолжаешь мне кучу соколиков.
— Лучше подумай о своих долгах, когда дело будет сделано.
Я повернулся к Дегану.
— Готов?
Деган надвинул шляпу, чтобы не текло в глаза. В таком виде он выглядел зловеще. Он кивнул, и мы пошли вперед. Тень в плаще осталась стоять в переулке.
Дождь размочил верхний слой грязи и отбросов на мостовой, и мы постоянно оскальзывались. Двери на петлях не было. Мы вошли.
На первом этаже собирались лужи. Плеск падающих капель сливался с шумом дождя в тревожный и вкрадчивый звук. Удушливо пахло плесенью.
Внизу было пусто и голо. Второй этаж когда‑то поддерживал небольшой лес свай, но треть его давно обвалилась. Мы были на полпути к лестнице в задней части здания, когда сверху донеслось несколько гулких ударов.
Мы с Деганом замерли и переглянулись. Вслушались. Кап–кап–шлеп. Звуки возобновились – шаги.
— Черт! – произнес я. – Он уходит!
Мы с Деганом кинулись к лестнице. Я несся как мог; рядом Деган перепрыгивал через две ступеньки. Лестница скрипела и стонала, но держалась.
Мы влетели в просторную комнату с несколькими дверями справа и слева. Добрая половина крыши обрушилась, и на полу валялись обломки. Дождь усилился. В мусоре была проложена дорожка, которая вела к двери под уцелевшей частью крыши. В дверном проеме висела занавеска, и в щели пробивался слабый свет.
Не говоря ни слова, мы бросились к ней. Задержит ли Кент в плаще Ларриоса, если тот успеет выскочить из здания раньше нас? Скорее всего, нет – отпустит Кидалу и будет доить меня заново.
Я отбросил занавеску в сторону, держа в одной руке рапиру, в другой – кинжал, а со спины прикрытый Деганом. Ларриос был безоружен. Двое мужчин, которые вышибали из него дух, не потрудились обнажить свои клинки, и это было еще лучше.
— Извините, что вмешиваюсь, – улыбнулся я, – но, боюсь, мне придется попросить вас перестать бить Кидалу. Это моя работа.
Ближайший тип удостоил нас мимолетного взгляда. Его соратник и этого не сделал, продолжая экзекуцию. На обоих были темные, тяжелые от воды плащи.
— Пшел вон! – сказал первый. – Живо!
Я шагнул в комнату, Деган вошел следом. Помещение оказалось просторным. У стены, рядом с Ларриосом и теми двумя, мерцали три свечки. Глазам стало больно, потом отпустило. Я описал кончиком рапиры маленький круг, чтобы лезвие блеснуло в скудном свете.
— С языка сняли, – заметил я.
Первый мужчина медленно поднялся на ноги. Второй, чуть сбавив темп, продолжал методично месить Ларриоса кулаками, чередуя их при каждом ударе. Мы с Деганом шагнули вперед.
Первый бегло изучил меня и двинул плечами, отбрасывая плащ за спину.
— Ошибка, – заметил он.
Я не ответил. Потому что смотрел как завороженный на белый кушак и нагрудник с золотым имперским ястребом.

17 

Белые Кушаки!
Я замер, и всякая бравада улетучилась. Что здесь забыли бойцы элитного имперского подразделения? Зачем они лупцуют Ларриоса? Чего от него хотят? Во что я влип, черт побери?
Я открыл рот, чтобы сказать… Что? Что говорить людям, чьи предшественники несколько веков назад едва не покончили с Кругом? Тем, кто запросто повторит попытку, если удача отвернется от нас? Наверно, немногое, особенно при раскладе двое на двое.
Паршивые шансы.
Я начал опускать клинок и пятиться в надежде выместись. Пусть забирают Ларриоса, я что‑нибудь придумаю. Столкуюсь с Келлзом; может быть, даже замочу Шатуна или Железного Дегана. Я останусь на коне ровно столько времени, сколько не свяжусь с Кушаками.
Но тут вперед метнулся Деган, и все изменилось.
Я в ужасе смотрел на то, как он, рыча и держа меч низко, бросился на ближайшего легионера. Кушак только встал поудобнее. Он даже не потрудился извлечь оружие.
Сука. Сука. Сука!
В последний момент Деган подпрыгнул и атаковал не снизу, а сверху. Кушак отклонился и вертанулся. Маневр не вполне удался, но его хватило, чтобы Деган попал не в нагрудник, а по плечу.
Легионер взвыл от боли, тем паче что Деган приземлился и ударил его локтем в лицо. Кушак отшатнулся, из носа у него хлынул фонтан крови; он успел выхватить меч и отбить следующий удар Дегана.
— Бери его! – крикнул Деган, отступая на шаг, чтобы видеть обоих.
Второй уже вскочил на ноги и наступал, угрожающе поводя мечом. Деган не мог уложить первого, не открывшись второму.
Брать его? Я задумался. Как? Чем? Я же Нос, вашу мать! Святые Ангелы!
Я посмотрел на Ларриоса – может, он пособит? Но нет, тот лежал бездыханным кулем. Проку от него никакого.
Второй Кушак наступал на Дегана, и кончик меча поблескивал в свете свечей. Первый тоже оправился и утирал слезы после удара в нос, но мог в любую секунду вступить в бой.
— Дрот! – с отчаянием крикнул Деган. – Бери раненого, черт тебя подери!
Ну зашибись!
Я издал вопль и устремился вперед. Кушак еще раз мазнул ладонью по лицу и развернулся ко мне. Между нами осталось несколько шагов, когда он сделал невероятно быстрый выпад. Я еле успел отбить его клинок кинжалом.
Проворный, будь он проклят!
Я отступил, отвел рапиру назад и выставил кинжал так, что острия почти сошлись в стальном треугольнике. Он должен был защитить меня, но я почему‑то не чувствовал себя в безопасности.
Мой Кушак тоже был не в лучшей форме – одна рука повисла плетью, из носа льет кровь. Но это не сильно его смущало. Я решил, что вопреки очевидному остался в заднице, ибо Кушак явно превосходил меня в боевом искусстве.
Мы стояли, оценивая друг друга. Его рапира была тяжелее моей и больше смахивала на Деганов меч, но он держал ее безо всякого усилия. Мешал и нагрудник. Мне придется метить в мишени мелкие – голову и конечности. Я не привык драться с людьми в доспехах, так как надеть их – не говоря о том, чтобы владеть ими, – не заморачивались ни Кенты, ни Светляки. Одно дело – знать, что скоро в бой; другое – разгуливать в железе по многолюдному городу. К тому же доспехи всегда вызывали излишний интерес у Крушаков.
Позади моего противника шел яростный поединок. Я не посмел присмотреться, но даже то, что увидел, произвело сильное впечатление: ослепительно быстрые атаки; отбивы, не позволявшие ошибиться на ширину волоска; финты корпусом и периодические попытки ударить или вцепиться свободной рукой. Меня бы уже давно изрубили в лапшу.
А главное, Деган и Кушак улыбались друг другу! Улыбались!
Недоумки.
Ну а мой раненый противник улыбаться не стал. Он шагнул вперед и писанул меня по левой руке. Я увернулся, пытаясь прикрыться кинжалом, и вдруг обнаружил, что острие его клинка нацелено мне в грудь. Это был финт, он заставил меня раскрыться.
Я вскинул рапиру поперек груди и отступил с линии, но он, очевидно, того и ждал, потому что мигом перенаправил оружие и поразил меня в левое бедро.
Клинок был на редкость остер, и я почти не почувствовал, как он вошел в тело. Я ощутил боль, когда Кушак вырвал его с подворотом. Тогда‑то и завопил.
И не от боли, а от досады на то, что меня ранили так легко. Пять секунд боя, а меня уже разделали, как жареную утку от Проспо. Если так пойдет дальше, то Дегану через минуту придется биться с двумя, но мне уже не будет до этого дела.
Я быстро отпрянул, шагнув назад левой ногой и развернувшись правым боком. Моя рапира метнулась вперед, кинжал остался ближе к телу. Коротким клинком атаковать невозможно, но я надеялся использовать его для защиты.
Да, я плохой боец, я ранен и ушел в глухую защиту – пусть он увидит все это и клюнет, если повезет.
Кушак пошел на меня почти прогулочным шагом. Я отбил три атаки – рубящий удар, выпад, еще один, и все в головокружительном темпе, но время работало на меня. Я даже не пытался контратаковать. Кушак презрительно скривился, повел окровавленным плечом и снова напал. В этот раз я не просто отбился.
Он сделал выпад, я отвел правую ногу назад и попытался хоть на секунду захватить кинжалом его клинок, чтобы сделать выпад рапирой. Оружие блокировано, левая рука бесполезна – это был бы единственный шанс угостить его сталью, желательно поближе к голове.
Беда была в том, что мне пришлось бы перенести вес на левую ногу. Я стиснул зубы и сделал это.
В ноге и паху разлилась дикая боль. Я задохнулся, стараясь не замечать ее, и выбросил вперед кинжал и рапиру. Кинжал столкнулся с его клинком, но удар вышел слабым и под неудачным углом; Кушак вывернул запястье, выбив кинжал, и тот упал на пол. Одновременно он в последний миг отступил и вышел из‑под удара.
Я выругался и быстро попятился, хромая. Кушак улыбнулся.
— И это все, на что ты способен? – осведомился он. – Вам было лучше уйти, пока разрешали.
За ним мелькнули Деган и второй Кушак – сплошной звон стали и мельтешение рук. Ждать помощи оттуда не приходилось.
— Наверное, сейчас уже поздно следовать этому мудрому совету? – спросил я, заведя назад пустую левую руку и развернувшись боком, чтобы сократить площадь поражения.
— Поздно стало, когда вы вошли в комнату, – успокоил меня Кушак.
Значит, Деган был прав, когда ввязался в бой. Еще одно очко в его пользу.
Кушак шагнул вперед и скрестил клинок с моим. Я отступил, держа гарду так, чтобы отбить атаку. Он повторил под другим углом, и я ответил. Тут мне пришла в голову мысль.
Рискованная во всем, но я мог считать себя покойником, как бы ни поступил.
Левая нога задрожала. Я стиснул зубы и отступил еще на шаг. Сейчас, сказал я себе. Кушак либо клюнет на это, либо убьет меня. Так или иначе, скоро все кончится.
Кушак шагнул вперед, и наши клинки сошлись, как раньше. Но в этот раз, прикрытый собственным корпусом, я встряхнул левой рукой, и в ладонь выпал запястный нож. Кушак не заметил.
Я подавил улыбку.
И отклонился назад, словно собираясь отступить еще на шаг. Левая нога подкосилась. Я взвыл от боли, моя рапира едва не ткнулась в пол. Я падал, нога отказывала, и конец был не за горами. Я сознавал, что Кушак ухмылялся и шел на меня, занося клинок для смертельного удара, но мне было неведомо, смогу ли я выпрямиться.
Вот только выбора у меня не осталось.
И я оттолкнулся из последних сил левой ногой, невзирая на слабость и боль и превращая падение в нечто похожее на рывок. Одновременно я нацелил рапиру в лицо Кушаку, находясь на расстоянии ее длины от его опускавшегося клинка.
Я увидел, как расширились его глаза, как он попытался перенести вес и обратить удар в отбив. Давай–давай. Плевать на рапиры. Пока он отбивал мою и спасал лицо, я выпрастывал левую руку для ножевого удара.
Сталь поразила цель, когда соприкоснулись клинки. Удар отдался до самого плеча, едва не выбив сустав. Затем Кушак врезался в меня.
Мы оба упали – я на спину, он сверху. Я закричал, когда совокупный вес пришелся на мою левую ногу. Потом наступила тьма.
Я увидел покойного отчима, Себастьяна. Он стоял на полянке перед нашим домом в Бальстуранском лесу. С мечом в руке он показывал мне, как выполняется притворное отступление, а потом контратака. Мать наблюдала с порога, а Кристиана сидела на земле и складывала деревянные кубики. Кристиана почему‑то была взрослой и в придворном платье. Я удивился тому, что она вдруг стала старше меня и испачкала такое богатство. Ей все сходило с рук.
Себастьян окликнул меня и постучал кончиком рапиры по земле. Я кивнул и попытался повторить, но пальцы почему‑то никак не могли сомкнуться на рукояти учебного деревянного меча. Я посмотрел вниз и увидел, что рука вся в крови. Поднял взгляд – но все лежали мертвые. Кроме Кристианы, которой теперь стало семь. Она плакала…
Боль резко вернулась, и я вдруг пришел в сознание. Я чувствовал вес противника, тот пытался оттолкнуться и встать. Он упирался коленом мне в раненое бедро и ругался, но слабо. Я ответил любезностью на любезность и тоже отпихнул его. Он приподнялся и откатился вправо. Я немедленно подался влево, на раненую ногу.
— Сука! – взвыл я, перекатываясь дальше.
С рапирой это было не очень легко, но я очутился на спине, сумел сесть и наставить ее на Кушака.
Мог бы и не стараться. Противник лежал там же, куда откатился. Кинжал торчал на стыке правого бедра и таза. Попади я чуть выше, оружие чиркнуло бы по стали доспеха.
Он опирался на локоть и непонимающе смотрел на клинок. Я почти различал его внутренний монолог: «Это пустяк, плечо вообще располосовали. Но почему я не могу двинуть ногой? Почему мне трудно дышать?»
Я уперся руками в пол, подтянул правую ногу и кое‑как встал. Левую я берег до последнего, но в итоге использовал, и голова сразу закружилась. Впрочем, обошлось без призраков из прошлого.
Пока я вставал, Кушак повалился. Его губы синели, он начинал корчиться. Скоро ему станет еще хуже.
Я нагнулся и положил ладонь на рану. Штанина намокла от крови, а на полу остались алые разводы. Придется зашивать. Как там Деган?
Бой продолжался, но уже без улыбок. Деган где‑то потерял шляпу, на лбу виднелся глубокий порез. Он то и дело стирал заливавшую глаза кровь. Кушак выглядел не лучше: он прижимал левую руку к груди, а кровь капала из стиснутого кулака. Отражая удар Дегана, он отвел руку, и я заметил, что на ней не хватало пальца.
Я заколебался. Я не знал, пойдет ли на пользу мое участие в нынешнем состоянии. Я мог отвлечь Кушака, но также и Дегана. Черт, да я рисковал просто угодить под руку!
Я крепче сжал рапиру. Хватит увиливать, это был Белый Кушак. На нем почиет благословение императора, и он любимец Ангелов. Убить Белого – все равно что нагадить в императорской усыпальнице, разве что тамошние ребята не сбиваются в стаю и не охотятся за тобой. Так что пути к отступлению отрезаны. Если Кушак выживет, он доложит о случившемся во дворец и нам с Деганом не прожить и недели.
Я похромал к дерущимся, как мог. Кушак почти сразу заметил мое приближение и увидел своего дружка, лежавшего позади. Дураком он не был и начал отступать от нас обоих к двери по широкой дуге. Деган двинулся следом.
Я изменил направление и похромал к выходу, чтобы отрезать ему дорогу. Ногу обжигало при каждом шаге.
До двери я добрался, как раз когда Кушак перестал пятиться, перешел на бег и бросился прямо на меня. Дегана это застигло врасплох: он отстал на четыре шага – и хотя пытался нагнать его, мне было ясно – не успеет.
Я сдал назад и натолкнулся на занавеску. Теперь я заступал Кушаку дорогу, и меня было не объехать. Я перенес вес на правую ногу и собрал последние силы. Не лучшая поза, когда на тебя несутся со всех ног, но какая есть. Как говаривал Деган, поединок не выбирают. Я поднял рапиру, перехватил ее двумя руками и выставил перед собой на уровне плеч. Направил острие под углом и принял стойку.
Я не тешил себя надеждой, что Кушак налетит на клинок, – такая удача давно меня бросила. Но я надеялся задержать его, пока не поспеет Деган.
Но мне и в этом не повезло.
Кушак вскинул меч и прибавил прыти. Я стиснул рапиру, запоздало пытаясь сообразить, что с ней станет после удара – проткнет она латный нагрудник или разломится на куски. Поздняк метаться. Я выдохнул и приготовился скрестить клинки.
Именно этого он и хотел. В последний миг Кушак поднырнул под мою рапиру и ударил снизу.
Я отлетел назад, рапира описала дугу после отчаянной попытки отразить удар. Примешалась ветхая занавеска, замедлившая мой отход и нарушившая равновесие. Я больше ощутил, чем увидел, как скрестились клинки и гарды соударились с такой силой, что заныли пальцы.
Он распрямился и налетел на меня с намерением поднять и выбросить за порог. Я повис на нем мертвым грузом. Ладно, не совсем мертвым – я изловчился двинуть ему правым коленом, пока он увлекал меня вперед, и врезался во что‑то твердое. Кушак хрюкнул, но натиска не ослабил. В мои ребра впечатался кулак. Я не остался в долгу и ударил его головкой рапиры по спине, метя в почку.
Я почувствовал, что опрокидываюсь, и вытянул левую руку, чтобы схватиться за что угодно – Кушака, дверь, лишь бы он не удрал. Раздался треск разрываемой материи, и на меня пала грязно–красная пелена. Занавеска! Кушак выругался, пытаясь высвободиться из кокона. Затем он содрогнулся, дернулся, вздрогнул опять и затих.
— Ты цел? – донесся из тьмы голос Дегана.
— Порядок, – просипел я. – А ты?
— Немного не в форме, а так ничего.
Деган сорвал с меня занавеску, подняв облако пыли. Я чихнул, попытался выпрямиться и снова чихнул.
Кушак лежал поперек меня, придавив левое колено и правую ступню. Голова и плечи все еще путались в занавеске, из двух отверстий в ткани сочилась кровь.
Деган опустился на колени проверить, жив ли Кушак. Потом увидел мою ногу.
— Что случилось? – спросил он.
— А как ты думаешь? – отозвался я. – Не поладил с Белым Кушаком!
— С ними лучше мечом, – попенял мне Деган.
Он откатил в сторону труп и склонился над моей ногой. Я попытался встать, но Деган упер ладонь мне в грудь и помотал головой.
— Лежи, – велел он. – Тебя нужно перевязать.
— Потом, – возразил я. – Сначала убедимся, что Ларриос жив и может говорить.
Деган оглянулся на бесформенную груду, недавно бывшую Ларриосом.
— Он никуда не денется, – заверил он меня.
Потом обнажил кровоточившую рану, проигнорировав мой стон, и нахмурился.
— В твоей передвижной аптеке найдется что‑нибудь, кроме болеутоляющего и ахрами?
— Например?
— Например, иголка и нитка? Или что‑нибудь для перевязки?
Я начал рыться в мешочке, а Деган занялся Кушаком. Я снова услышал треск разрываемой материи. Мне удалось найти немного лекарственного мха и упаковку прокипяченной корпии. На всякий случай я бросил в рот три зерна ахрами.
— Вот, – сказал я Дегану, когда тот повернулся.
Он разодрал на лоскуты кушак легионера. Наверное, это было мелким святотатством по сравнению с убийством императорского любимца.
Деган очистил рану, как сумел, без воды и при скудном освещении; положил мох, корпию и примотал остатками кушака. Я держался как мог и молча наблюдал за ним. Он действовал быстро, умело и экономно.
— Нужно зашить, но придется подождать, – подытожил Деган.
Он вытер руки последним лоскутом кушака, помог мне встать и дохромать до места, где лежал Ларриос. Нога, как ни странно, работала, если без спешки.
Ларриос лежал, где его бросили Кушаки, частично скрючившись на боку и лицом от нас. Так и подмывало отвесить ему пинка, но мне бы и вышло больнее.
— Ларриос, – позвал я.
Молчание.
— Ларриос, ты меня помнишь? – проворковал я. – Я Нос из лавки Федима. Тот, кому ты наврал с три короба, а потом смылся. – Я добавил в голос металла: – И еще тот, кто заставит тебя пожалеть о гибели Кушаков, если ты не расколешься.
Ларриос поднял голову и перекатился на спину.
— Они мертвы?
Рассеченная верхняя губа кровоточила, нижняя вздулась, а правый глаз уверенно заплывал. Его пинали, били и колотили, но все побои были свежими. Видно, мы прибыли сразу за Кушаками – те только начали его месить.
— Зря радуешься, – заметил я. – Гляди, будешь следующим. Мне ногу порезали за беседу с тобой, и я не в благодушном настроении.
Ларриос, как мог, улыбнулся разбитыми в лепешку губами:
— Порезали? Из‑за меня?
Я повернулся к Дегану:
— Пробей ему, мне никак.
Деган отвел ногу.
— Стой! – крикнул Ларриос. – Я серьезно! За мной должок; эти гады собрались замочить меня, заговорил бы я или нет.
— Поговори тогда со мной, – предложил я. – Где книга?
— Где – что? – спросил Ларриос.
Я посмотрел на Дегана. Тот пнул Ларриоса в бок достаточно сильно, чтобы тот отлетел на пару шагов. Я захромал к нему.
— Тебе же сказано: настроение не благодушное. Где книга, спрашиваю?
Ларриос лежал, зажмурившись, ловя ртом воздух и обхватив себя за ребра. Он застонал.
Я вздохнул:
— Послушай, никто отсюда не выйдет, пока я не услышу все, что хочу. Можешь кататься, стенать, кровить, но мы будем месить тебя, пока не запоешь.
Ларриос приоткрыл левый глаз – правый уже совсем заплыл. Я содрогнулся, вспомнив лицо Ателя перед концом, и остался бесстрастным. Мне не хотелось повторения.
— Мне нужно свалить из города, – произнес Ларриос. – За мной охотится слишком много людей, я должен убраться.
— Слишком много людей? – Мы с Деганом переглянулись. Деган был не особенно убежден. – Что за люди?
Кидала раскашлялся и сплюнул кровавый сгусток. Потом осторожно сел, кривясь от боли. Я не мешал: пусть пострадает, меньше придется бить.
— Во–первых, они, – сказал он, указывая на мертвых Кушаков. – Во–вторых, вы. Затем этот гребаный Рука Ирониус, потом его союзники из Десяти Путей, дальше Келлз, потом…
— Погоди, – вскинулся я. – За тобой гоняется Келлз?
— Уже два дня, – кивнул Ларриос. – Но он приятнее других. Предложил треть от настоящей цены книги. Остальные обходились ножом к горлу.
Ларриос помотал головой:
— Надо было, мать твою, соглашаться.
Я медленно выдохнул. Сперва я решил, что он каким‑то образом связал меня с Келлзом, но нет. И все же зачем вдруг Келлзу понадобилась книга? Я ее только вскользь упомянул…
— Потом остальные ребята из Круга, – продолжил Ларриос и мрачно взглянул на меня. – За это тебе отдельное спасибо – они бы не охотились, не пообещай ты заплатить за мою башку.
Я моргнул. Помещение вдруг поплыло. Это от потери крови? Или усталость? Я оперся о стену и медленно опустился на пол.
— Сбежал от Носа – получай, – отозвался я, приваливаясь к стене.
Пространство начало восстанавливаться.
— Эй! – присмотрелся Ларриос в полутьме. – Ты тоже хреново выглядишь. Что случилось?
— Книга, – повторил я, не собираясь отвлекаться.
— Я же сказал, мне нужно убраться из города.
— А я сказал – никаких торгов.
— Ну так гасите меня прямо сейчас, потому что я все одно покойник.
Я посмотрел на Дегана:
— Ты слышал, чего он хочет.
Меч Дегана еще опускался, когда Ларриос крикнул, что отведет нас к книге. Острие вошло в стену в трех дюймах от его уха. Деган улыбнулся, и мы пошли прочь всей честной компанией.
Я сидел на пороге разрушенного склада и смотрел на дождь. Ларриос сидел сзади с руками и ногами, связанными отрезом кушака, достаточно длинным, чтобы идти, но не бежать. Уцелевший глаз теперь уже тоже почти заплыл, но я не доверял Кидале, даже полуслепому и в путах.
Деган возвращался сквозь дождь. Он был один, нашего провожатого в плаще и капюшоне и след простыл. Вывести нас из Пустоши было некому. Деган помотал головой, со шляпы полетели капли.
— Эта сволочь подставила нас, – проговорил я.
— Может быть, – сказал Деган, но без уверенности. – Он мог услышать крики и сделать ноги. Или…
Я ждал. Деган молчал и смотрел в дождливую ночь.
— Или что? – спросил я.
— Или достался третьему Белому Кушаку.
Я вздрогнул:
— Третьему Белому Кушаку?
— Такое возможно, – кивнул Деган. – Они обычно ходят по трое. Или вшестером, или вдевятером – их число всегда кратно трем. Так они почитают три вечных воплощения императора.
— Тогда почему третий не помог первым двум?
— Не знаю, и это меня беспокоит, – покачал головой Деган.
Я вгляделся в ночную тьму, но ничего не увидел.
— Давай выбираться отсюда, – сказал я.
Деган помог мне встать. Я разнервничался, хоть дальше казалось некуда.
Дождь усилился, крупные капли мгновенно пропитывали все, во что ударяли. Они стали холоднее – или я сам остыл. Так или иначе, снаружи было мало приятного. Проулки затопило, и каждый шаг превратился в испытание. Утешало лишь то, что ливень вымыл из воздуха вонь.
Для моего ночного зрения ненастье превратило улицы в кривой лабиринт. Отлично знакомые предметы и тени таяли по краям и резко обретали четкость, пока я хромал подле Дегана. Я все чаще смотрел под ноги, чтобы избавиться от головной боли из‑за дождливой ночи. Боль не унималась, но и не нарастала.
Мы часто останавливались, чтобы дать отдых моей ноге, а Ларриосу – очухаться.
— Держи, – сказал я ему во время одной передышки.
Мы стояли прислонившись к стене здания под узким карнизом, едва прикрывавшим нас от дождя. Деган осматривал соседние кварталы.
На ладони лежало зерно. Ларриос всмотрелся во все глаза.
— Ахрами? – наконец спросил он.
— Освежит, – сказал я.
— Нет, спасибо.
Я вернул зерно в нательный кисет. После сражения с Кушаками я заправлялся через равные промежутки времени, и тот почти опустел, хотя обычно хватало на неделю.
— Зачем Белым Кушакам книга? – спросил я и уловил пожатие плечами.
— Наверно, затем же, зачем и тебе.
— Сомневаюсь.
Мне почему‑то не верилось, что Кушаки собирались использовать книгу как орудие против Ирониуса и его Серого Принца. Чем больше поляжет Кентов, тем лучше. Нет, их послали за книгой по другой причине. Их явно интересовало ее содержание, а не она как таковая.
— Ты ее видел, – проговорил я. – Что в ней такого особенного?
— Откуда мне знать? – удивился Ларриос. – Я почти неграмотный. Да и не знаю языка, на котором она написана.
Он потянулся протереть глаз и поморщился, задев свежую ссадину.
— Надо было соглашаться, когда Келлз деньги давал.
— И сколько?
Ларриос криво усмехнулся:
— Тебе‑то какое дело? Хочешь толкнуть ему книгу?
— А что, мысль хорошая, – хмыкнул я.
Раздался пронзительный свист. Подняв глаза, я различил в полуквартале от нас Дегана, который махал рукой и звал идти дальше.
Ларриос вел нас, как мог, но продвигались мы медленно – мешали дождь и его подбитые зенки. Дважды пришлось возвращаться, но в конце концов мы вышли к черному остову сгоревшего здания. Задняя и правая стены устояли – а остальные две и крыша обвалились, причем давно. Пола тоже не было, на месте подвала зияла залитая водой яма.
Мы находились в сердце Пустоши.
— Ты что, спрятал здесь книгу? – недоверчиво спросил я, ткнув пальцем в это болото.
— А что? – спросил Ларриос. – Туда никто и не полезет.
— Это же книга, – сказал я, не веря ушам. – Погода, крысы… Тебе известно, что они могут, скажем так, подпортить бумагу?
— Я спешил, – ответил Ларриос, подошел к краю ямы и заглянул. – Мне было не до капризов.
Я тоже дохромал до края и уставился в провал. Меня подмывало столкнуть Ларриоса, чисто из принципа, но я сдержался.
Воды там было, наверное, по колено. Из грязной лужи выступали камни и обгорелые балки. Все поросло водорослями. Справа из кучи битого камня пробилось тонкое деревце. Меня повело, и я поспешно отступил от края, чуть не свалившись на Дегана.
Тот поддержал и вопросительно глянул.
— Все в порядке, – проговорил я. Деган, судя по выражению лица, не поверил.
Ну и черт с ним, я тоже в это не верил. Мне было хуже некуда, и я едва отделял подлинный мусор от штук, которые взялись выдумывать сознание и ночное зрение.
Я принял еще зерно, хотя сердце уже колотилось как бешеное.
— Где книга?
Ларриос стоял на краю и смотрел в яму.
— У дальней стены.
Конечно! Где же еще! Мы пошли влево, где обрушилась часть стены и возник крутой спуск. Деган уже буквально тащил меня на себе. Потом усадил на кирпичи неподалеку от края, и я охнул от боли. Череп казался тонким, как шелк, но я продолжал испытывать мучительную пульсацию в ноге. Я прикрыл глаза и зарылся лицом в ладони. Не помогало ни ахрами, ни лекарства Эппириса.
Я вспомнил поединок с Кушаками. Я все еще видел клинок и чувствовал, как он проворачивается в бедре. Смотрел и смотрел…
Нет. Подумай о другом. О чем‑нибудь…
Атель привязан к бочке, голова свесилась. Он лыбится своей улыбочкой, знающей и глумливой. Взгляд остер и спрашивает: «Куда теперь, Дрот? Тоже сдохнешь за книгу? – Атель смеется. – Или уже подыхаешь?»
Так и есть?..
— Дрот!
Я резко вскинул голову.
— Что? – пробормотал я, озираясь.
Оказалось, я съехал и теперь сидел, привалившись к кирпичам. Лил дождь, надо мной стоял Деган. Он был встревожен.
— Что? – спросил он.
— Ты меня звал? Я слышал свое имя.
Деган покачал головой:
— Никто ничего не говорил.
Я сморгнул дождевую воду.
— Вот как. Ну и ладно.
— Дрот, – начал Деган, – не лучше ли тебе?..
— А где Ларриос? – спросил я, вдруг осознав, что мы одни.
— Он книгу достает из ямы, – терпеливо ответил Деган. – Ты велел лезть и вытащить.
— Я велел?
Деган кивнул, пустив со шляпы небольшой водопад.
— Он ничего не видит и просил меня, но ты заявил, что со мной мы только потеряем время.
Это и правда было похоже на мои слова. Толковое решение. Пожалуй, надо поверить Дегану, я действительно это сказал.
— Давно он там?
— Нет.
Деган опустился на колени рядом со мной.
— Дрот, надо перенести тебя в сухое место и осмотреть рану.
— Сначала книга, – возразил я.
— Тут напротив есть дом с целой крышей, – сообщил Деган. – Мы сможем наблюдать за Ларриосом из двери или окна.
Я собрался с силами и посмотрел Дегану в глаза.
— Я уйду, когда получу книгу. Не раньше. Эта чертова книга нужна всем подряд. Так вот, она будет моей. Это станет моим козырем среди беспредела. У меня впервые появится козырь. А не у них. Понимаешь?
Деган долго выдерживал мой взгляд. Я начал дрожать – да, здорово было бы распрощаться с этим дождем, но меня спас шорох ног, взбиравшихся по скользким камням.
— Эй, руку дайте! – заорал Ларриос из ямы.
Деган улыбнулся и легонько хлопнул меня по плечу:
— Везучий.
— Упрямый, – отозвался я.
Деган отправился на помощь Ларриосу, и я с облегченным вздохом откинулся на моем жестком сиденье. Битый кирпич колол спину, но все равно блаженство. Я чуть подвинулся, чтобы видеть край ямы, и стал смотреть, как Деган, опустившись на одно колено и подавшись вперед, протягивает руку Ларриосу. Тогда же откуда‑то сзади донесся плеск, слишком громкий для собаки или крысы, и я вывернул шею, вглядываясь во тьму.
Он спешил с мечом наголо, и плащ развевался у него за плечами. Мне на секунду почудилось, что это наш провожатый, явившийся предать нас лично, но я мигом заметил широкую белую полосу на талии.
— Деган! – позвал я ровно, садясь и пытаясь приподняться. – Белый Кушак!
Вышло чуть громче бурчания.
Каким‑то чудом мне удалось встать. Рапиру я держал в руке, хотя мало что мог ею сделать в моем состоянии. Тем не менее я поднял ее и похромал навстречу противнику, прикрывая Дегану спину.
Кушак увидел меня и даже не замедлил бега. Он улыбнулся, и я вдруг понял, что это женщина.
— Деган! – повторил я. – Кушак!
На этот раз вышло громче.
Я услышал позади вопль и шарканье ног, искавших опору в грязи.
Кушак уже набегала на меня. Ее улыбка была широка, откровенна и зла, наводя ей красоту в зернистом янтаре моего ночного зрения. Я поймал себя на желании сказать ей, хотевшей меня убить: вы прекрасны, изысканны и очень похожи на мою сестру, но реальность опережала мой затуманенный разум. Я все еще подбирал слова, когда она вскинула клинок и отшвырнула меня гардой.
Меня развернуло в полете. Я успел увидеть, как Деган выхватил меч, одновременно поскользнувшись на откосе, и начал падать. Ларриос за его спиной вопил что‑то, уже неслышное мне, и прижимал к груди мокрый кожаный мешок. Кушак зависла в прыжке, высоко подняв меч и сверкая зубами в ночи.
Затем перед глазами оказалась земля, и она стремительно приближалась. Мне померещилось, что я успел сказать «Ана», но это, наверное, было очередным мороком. Я упал в грязь, и мир стал тихим и покойным местом.

18 

Я бежал по лесу. Мелькали деревья, я легко перепрыгивал через корни и валежник. Сквозь листья виднелось лазурное небо, памятное с юных лет, и я вдруг понял, где находился: дома, в Бальстуранском лесу.
Но это был я, Нос по имени Дрот, уже выросший, потрепанный жизнью, с рапирой на бедре. Юнца, которым мне полагалось быть, здесь не было. Не знаю почему, но мне казалось, что это и хорошо: я мог делать вещи, недоступные подростку.
А потом я услышал дикие крики и лязг стали и все вспомнил. Это был день, когда все кончилось. День, в который моя жизнь пошла под откос. День, когда они убили моего отчима, Себастьяна, и все мои надежды на простую семейную жизнь пошли прахом.
Я внутренне собрался и хотел побежать быстрее, но нога исполнилась боли. Я посмотрел вниз и увидел кровь, а на тропинке остался алый след. Я завыл и продолжил идти.
Я хромал и спотыкался, бежал и петлял. До дома было слишком далеко, и я не поспевал. Мальчиком я бегал быстрее, но мальчик будет бессилен на месте происшествия. Там должен появиться нынешний я. Обязанный все исправить!
Я вырвался из‑под тени деревьев полубегом, полупадая и споткнулся о могилу матери. Она давно заросла травой. Рапира выпала у меня из рук. Я приказал себе встать.
Я думал, что увижу, как Себастьян расправляется с убийцей, тогда как второй наводит на него арбалет. Я ожидал увидеть тринадцатилетнюю Кристиану, лежащую без сознания на пороге с окровавленной головой. Я ждал встречи с мукой, терзавшей меня многие годы.
Взамен я обнаружил вымощенный мрамором дворик с цветущими лозами. В центре был фонтан из розового камня, похожий на букет таких же цветов. Из каждой каменной розы журчала вода, стекавшая по лепесткам в утопленный бассейн. В окна, прорезанные в одной из стен, лился солнечный свет, который превращал в жидкое пламя лужицы, натекшие на плиты.
Пахло зеленью и свежестью; я не доверился этому месту.
В дальнем углу сада спиной ко мне стояла женщина в просторных золотистых брюках и приталенном коричневом камзоле. Она смотрела в окно. Обычные каштановые волосы были собраны в хвост и перевязаны белой лентой с крохотными серебряными колокольчиками на концах.
Женщина не обернулась, когда я встал. Я поискал рапиру, но не нашел. Наверно, осталась в другом сне.
Я шагнул – нога уже не болела, – потом еще, и женщина заговорила:
— Зачем тебе книга?
Она сорвала белую розу с лозы, тянувшейся по стене.
Деган, конечно, нашелся бы с остротой; Джелем съязвил бы, да так, что получил бы пинка и вылетел в явь, а я просто брякнул:
— Тебе‑то какое дело, мать твою так?
Женщина небрежно махнула розой:
— Слишком долго объяснять. У нас нет на это времени.
Она поднесла розу к лицу и обернулась ко мне. Вдруг оказалось, что нас разделяет не более фута. Я отпрянул и чуть не упал.
Прикрыв глаза, она вдыхала аромат розы и улыбалась.
— В воспоминаниях они всегда пахнут слаще, – тоскливо заметила она, отбросила цветок и подняла глаза на меня.
До этого мгновения я считал ее заурядной: невыразительный рот, узкий нос, низкий лоб, темные волосы небрежно убраны. Но когда она подняла веки и я увидел глаза – золотисто–зеленые, яркие, – то сразу понял: мне никогда ее не забыть.
— По правде говоря, – произнесла она, не обращая внимания – а может, рассчитывая – на произведенное впечатление, – я приятно удивлена, что ты еще жив. Это говорит в твою пользу. Но если ты будешь и дальше шляться, как делал это до сих пор, то тебя не спасет даже Деган в поводу.
— Как… – начал было я, но слова выходили медленно и невнятно.
Женщина нетерпеливо взмахнула рукой вдвое быстрее, чем смог бы я.
— Не беспокойся о «как», Дрот. Займись «кто». Кто еще знает? Кто на тебя охотится? Ты стал популярным мальчиком, а я в этой партии почти не игрок.
Я чуть не рассмеялся. В чужой сон не попадешь, не будучи кем‑то важным, но я не стал спорить. Захочет назваться – скажет, а если нет… Что ж, мне было нечем ее заставить.
— Хорошо, – еле выговорил я; слова казались свинцовыми чушками. – Кому нужна книга? И зачем?
Теперь была ее очередь молча смотреть – правда, недолго. Запрокинув голову, она рассмеялась, а колокольчики звякнули контрапунктом.
— Ты хочешь сказать, что не знаешь? – спросила она. – У тебя в руках книга Иокладии, а ты не знаешь, что это такое?
И она посмотрела мне в глаза, не переставая улыбаться. Улыбка у нее такая же обворожительная, как и глаза.
— О, это слишком прекрасно, чтобы быть правдой…
Книга Иокладии? Атель назвал мне имя автора? Неудивительно, что я никого не нашел: если книга настолько стара, как я начинал думать, то Иокладия мертва уже несколько столетий.
Я посмотрел на женщину. Колокольчики. Книги. И тут до меня дошло.
— Принцесса, – сказал я и отвесил насмешливый низкий поклон.
Это она стояла у Федимовой лавки. Это ее колокольчики звенели, когда она уходила, а я прятался в канализации. Это ей служил Железный Деган. Значит, я разговаривал с Серым Принцем. Принцессой. Серой Принцессой.
— Все же «Принц», – почти смущенно улыбнулась она. – Приятно видеть, что ты хоть что‑то можешь сообразить.
— Я сообразил, – ответил я, начиная злиться, – что ты пустила по моему следу Резунов, Белых Кушаков и пару Клинков, не говоря о твоем ручном Дегане. Но я не понял зачем. Если развлекаешься – сворачивай этот сад и найди для игрищ во сны кого‑нибудь другого, потому что мне не до них.
И я развернулся, чтобы уйти, но тут же обнаружил себя сидящим на скамье у фонтана. Раньше во дворике не было никаких скамеек. Женщина сидела рядом.
— Сожалею, – сказала она, глядя мне прямо в глаза. В ее устах это прозвучало не как извинение, а как констатация факта. – Я решила, что человек, который так сильно увяз в этом деле, знает расклад.
— Тогда пришлось бы считать, что я увяз по собственному желанию, – возразил я. – Неправильная посылка. Просвети меня.
Она нахмурилась, и между бровей наметилась складка. Склонив голову набок, она посмотрела куда‑то мимо меня. Мне почудился слабый шепот, будто с ней разговаривал сад. Она кивнула и снова сосредоточилась на мне.
— Я не могу сейчас вдаваться в детали, – сказала она, – но советую хорошенько подумать, кому в конце концов отдать эту книгу.
— Что, – подхватил я, – боишься, что будет труднее добраться?
Она выдавила кривую улыбку:
— Не без того, но это не главное. Меня больше волну…
Нога взорвалась болью, дворик мгновенно исчез, а я открыл глаза и узрел пару сапог. Они шагали по грязной и мокрой мостовой. Я сообразил, что меня перекинули через плечо и несут по улице. Я дернулся, чтобы соскользнуть и удрать; попытался спросить, кто, черт побери, меня тащит. Мне удалось лишь слабо качнуть головой и выдавить жалкий стон. Человек что‑то буркнул и пристроил меня поудобнее. Нога немедленно отозвалась болью. Я застонал и прикрыл глаза, сбежав от боли и унижения во тьму.
– …происходит?.. – орала женщина.
Я открыл глаза и обнаружил, что лежу на плитах дворика, подтянув колени к груди. Женщина стояла возле скамьи и обращалась к полупрозрачной тени, которой раньше не было. Низенькая размытая фигура – меньше даже меня. Больше я ничего не разглядел. Фигура оживленно жестикулировала, словно вела беседу, и до меня снова донесся шепот, мешавшийся с ветерком.
Значит, она наняла Рта, чтобы тот наколдовал ей сон. Отлично. Мысль о том, что Серый Принц чувствует себя в моих снах как дома, оказалась неподъемной.
Нога болела, но далеко не так сильно, как раньше. Я разогнулся, осторожно встал на четвереньки и заметил, что прожилки на мраморе движутся сами по себе. Это не предвещало ничего хорошего.
— Сколько мы еще сможем его удерживать? – спросила женщина.
Пауза.
— Проклятье! Ну, ладно.
Я услышал шелест – она опустилась на колени рядом со мной. Зеленью больше не пахло, и это тоже был плохой знак.
— Дрот! – произнесла она.
Не бережный зов – приказ. Я бездумно взглянул на нее.
— Послушай, – сказала она. – Делай что хочешь, только не отдавай никому книгу.
— Кроме тебя, – прохрипел я. – Правильно?
Она покачала головой:
— Даже мне. Спрячь ее. Никому не говори, где она, – тогда протянешь еще хотя бы некоторое время. Я предпочту, чтобы книга Иокладии снова потерялась, чем угодила в плохие руки.
Я хотел спросить, что она имеет в виду, но ногу снова свело. Я сморщился, открыл глаза и увидел, что сон почти обесцветился. Женщина протянула руки и положила ладони мне на плечи. Пальцы не легли поверх, а как бы погрузились на дюйм в мою плоть. Но это почему‑то не показалось странным.
— Спрячь книгу, – повторила она. Ее силуэт размывался. – И держи в тайнике.
Затем я остался один в тишине, которая быстро обернулась забытьем.
Я очнулся без перехода – перед глазами не светлело, гул не делался ревом. Вот я валялся без памяти – а вот уже бодрствовал.
Все было не так, как надо. Не мокро, сыро и больно, а сухо, тепло – и, похоже, я лежал на пуховой перине под крахмальными чистыми простынями. Одежда исчезла, сменившись мягкой ночной рубашкой. И еще я был жив. Это было самое удивительное.
Из любопытства я пошевелил ногой. Ответом стала еле слышная боль. Снова не то, должно быть больно до слез. Я уперся в матрас левой ногой, стиснув зубы и готовясь к худшему, однако ногу только обдало жаром.
Как пить дать, чары. Иначе мне не было бы так хорошо.
Теперь я переполошился всерьез.
Не открывая глаз, я прислушался. Звучала ночная Илдрекка, но вместо обычной какофонии из пьяных криков и брачного кошачьего воя до меня донеслись жужжание ночных насекомых, обрывки грубого смеха и далекий перестук барабана. Где бы я ни находился, это была точно не Пустошь и не Десять Путей.
Я собрался повернуться на бок, но услышал шорох одежды и звук, словно кто‑то отпил из чашки. Я оцепенел, затем велел себе расслабиться. Охранник, сиделка или кто‑то еще? Звякнуло стекло.
Я медленно вдохнул и с удовольствием не учуял садовой зелени. Но чем‑то знакомым все же повеяло. Базилик? Сушеный тимьян?
Я снова принюхался. Да, это простыни. А я знал только одного человека, который любил надушенные простыни. Кристиана. Значит, в комнате находится…
— Задери тебя черти, Деган! – сказал я, переворачиваясь на бок и открывая глаза. – Зачем ты меня сюда притащил, когда знаешь…
И осекся.
Джелем наградил меня лукавой улыбкой.
— Я тоже не сильно тебе обрадовался, – признался он. – Но жена увидела, что ты залил кровью всю улицу… – Он красноречиво пожал плечами. – Короче говоря, я не имею права голоса в этих стенах.
Джелем полулежал в мягком кресле, вытянув скрещенные ноги. Темные волосы были всклокочены, а длинный черно–зеленый кафтан выглядел необычно измятым. Серебряная масляная лампа на столе множила тени. Рядом отсвечивал красным бокал с вином. В открытом окне темнело ночное небо.
Я огляделся. Нет, это точно не сестрин дом. Она бы не потерпела беленых стен, потому что у знати были в моде яркие цвета. Впрочем, она простила бы побелку ради ковров, которые заняли все стратегические позиции. Золотые, зеленые, алые и ярко–синие нити сплетались в затейливые арабески и геометрические узоры, облагораживая помещение в прочем смысле невзрачное.
Я не заметил ни моей одежды, ни вещей. Хотел спросить у Джелема, где они, но усмотрел у него на коленях потрепанную книгу в кожаном переплете. К черту одежду.
— Это то, что я думаю? – спросил я.
Джелем оторвал взгляд от книги.
— Это? – переспросил он, поддев уголок страницы. – Если ты спрашиваешь, тот ли это намокший фолиант, который мне с таким трудом удалось просушить, то да, это он.
— Закрой, – велел я.
Джелем вскинул бровь:
— Прошу прощения?
Я сел, не обращая внимания на возмутившиеся мышцы, и указал на книгу:
— Убери ее. Немедленно.
Сон, где меня предупредили, или не сон, а я не для того бродил по канализации и дрался с Белыми Кушаками, чтобы Джелем почитывал в свое удовольствие.
Джелем смерил меня долгим взглядом. Выражение легкого удивления сменилось холодной досадой. Он очень медленно закрыл книгу и положил на стол.
— Как тебе будет угодно.
Он взял бокал, откинулся в кресле, сделал длинный глоток и поднес бокал к свету лампы. Потом улыбнулся.
Знакомая улыбка. Он что‑то вычитал в этой книге. Что‑то, достойное торга.
Ладно. Пусть улыбается. Что он там мог найти за какие‑то…
Я посмотрел на яркие звезды на безоблачном небе, которое запомнилось мне пасмурным, до того как я отключился.
О черт!
— Сколько времени я здесь лежу? – спросил я.
Улыбка Джелема стала еще шире.
— Ночь, день и еще почти ночь. По вашему календарю наступает день Совы, а с ним и новая неделя.
— Совы?.. – переспросил я.
Проклятье! Возможно, он все‑таки успел углубиться в книгу. Но откуда она у него и зачем?
— Где Деган? – спросил я.
— Да все бегал туда–сюда, как наседка, а не Рука. – Джелем снова приложился к бокалу и посмотрел на меня. – Спрашивай прямо, не стесняйся. Я уже оскорблен.
— Отлично, – отозвался я. – Откуда и зачем у тебя книга?
— Уже лучше, – кивнул Джелем. – Отвечу кратко: ты не давал ее унести. Взял с Дегана слово, что книга останется при тебе. Он подчинился.
— А ты просто взял почитать?
— Мне никто не запрещал.
— Похоже, ты вычитал там что‑то интересное.
Джелем отсалютовал мне бокалом.
— И это мне дорого обойдется, – продолжил я.
Джелем поставил бокал на стол.
— Это целиком и полностью на твое усмотрение. – Он снова взял книгу. – Я уверен, что ты и сам прекрасно расшифруешь этот текст или кого‑нибудь наймешь, но это потребует времени и доверия. Сомневаюсь в богатстве твоего выбора.
Я не стал отрицать. Он загнал меня в угол, и мы оба это знали.
— Сколько? – спросил я, готовый услышать несусветную сумму.
Джелем, к моему удивлению, отмахнулся:
— Деньги? За это? Забудь. Ты и так мой должник, да и кто я такой, чтобы быть алчным?
Я держался молодцом и не расхохотался ему в лицо.
— Нет, – продолжил Джелем, – я подумывал о вещи нужнее.
— Например?
Джелем многозначительно постучал пальцем по книге.
— Нет, – отрезал я. – Исключено. Книга останется у меня.
— Ты меня не понял, – возразил Джелем. – Мне она не нужна, я не дурак и не самоубийца. Но я хочу знать, зачем она понадобилась тебе. Обычно ты держишься подальше от магии, Дрот, особенно от имперской, а потому я…
— Что?!
Я отшвырнул простыни и свесил ноги. Затем встал – во всяком случае, попытался. Ноги подкосились, и я не упал только потому, что успел схватиться за спинку кровати.
— Осторожнее, – рассеянно заметил Джелем. – Ноги будут слушаться не сразу. На исцеляющее заклятие ушла основная сила окружающих мышц. Они восстановятся примерно за сутки.
— Спасибо, что предупредил, – прорычал я, ползком подбираясь к подушкам. Затем сделал прерывистый вдох и выдохнул не лучше. – Ты хочешь сказать, что это книга об имперской магии?
Джелем лениво улыбнулся:
— Насколько я понимаю, да. И нет. Она…
— Что значит – насколько ты понимаешь? Нас либо казнят за нее, либо не казнят. Ты же Рот, черт возьми! Это запрещенная литература или нет?
Джелем сел прямо и посмотрел жестко.
— Могу сообщить, – сказал он ровно, – что эта книга написана той самой причудливой смесью термитных следов и крысиного помета, которую вы, имперцы, называете буквами. Могу сообщить и то, что она написана на диалекте, отличном от нынешнего, а также указать, что книгу написала Иокладия Неф, имперский Эталон, – в основном потому, что эта славная женщина дала себе труд подписаться. О чем я не могу сообщить, так это о содержании, потому что кто‑то проснулся не в духе и велел мне отложить книгу, прежде чем я дочитал.
— Но если ее написал имперский Эталон, о чем же еще ей быть?
Эталонами называли отборную касту имперских магов. По закону, только они могли использовать имперскую магию.
— Я не хочу спешить с выводами, пока не прочту.
Я долго смотрел на Джелема, расплывшегося в самодовольной улыбке. Мерзавец знал больше, но не собирался делиться и ясно давал это понять.
— Хорошо, – произнес я. – Если тебе не нужна книга, где говорится – или не говорится – об имперской магии, то что тебе нужно?
— Я уже сказал.
— Да, но к чему тебе знать, зачем она мне?
— Все очень просто, – ответил Джелем. – Поняв твой интерес, я пойму, почему за ней охотятся остальные. Круг не так уж часто связывается с имперской магией, а поскольку это случилось и я оказался замешан, мое положение становится уникальным.
— Значит, тебе понадобился козырь против конечного владельца книги, будь он имперцем или преступником.
Джелем пожал плечами.
— Ну да, можно и так сказать. Козырь никогда не помешает.
— Это может быть чертовски опасный козырь, – заметил я.
— Орудие не бывает опаснее хозяина.
Я откинулся на подушки и задумался. С точки зрения Джелема, предложение было разумным: чем больше он знал, тем лучше мог использовать знание к своей выгоде. И если я правильно понял его намеки, он уже порядочно успел прочитать. Но все это будет без толку, если он не поймет, с кем торговаться, а от кого держаться подальше.
Что касалось меня, то рассказать пришлось бы до черта. То, что началось как обычная зачистка и поиск пропавшей реликвии, обернулось мороком с участием моей сестры, ассасинов, Серых Принцев, клановой войны, Белых Кушаков, а теперь, очевидно, еще и давно покойного имперского Эталона с ее заметками об имперской магии. Понятно, что я мог выложить все это Джелему – почти все – и не предать ни Келлза, ни Дегана, но мне такой вариант не нравился.
Инстинкт Носа предписывал мне помалкивать, пока не разобрался сам. Правда, сейчас я рисковал не дожить до момента истины, если не выясню, с чем имею дело.
К тому же мне очень хотелось доподлинно знать, из‑за чего сыр–бор.
— Зерна есть? – спросил я.
Джелем порылся в рукаве и бросил мне кисет. Я вытряхнул два коричневых зернышка, раскатал в пальцах и бросил в рот. Они были выше всяких похвал.
— Ты должен помалкивать, – сказал я. – Понятно, что ты этим воспользуешься, но услышанное не должно разойтись. Понятно?
— Полностью.
— Хорошо, – кивнул я.
И все выложил. Я рассказал, как меня отправили мочкануть Федима, как мы подслушали разговор над решеткой канализации, как меня пытались убить. Поведал о пропавшей реликвии, клочках бумаги, Железном Дегане, Сером Принце и Десяти Путях. Я рассказал вообще обо всем, что могло иметь отношение к книге Иокладии, Десяти Путям, ссоре Никко и Келлза – даже о том, как разговаривал во сне с Серым Принцем. Правда, о том, что я Длинный Нос, о Клятве между мной и Деганом и о том, что Кристиана – моя сестра, я умолчал.
Когда я закончил, Джелем долго молчал. Он играл остатками вина в бокале и рассматривал блики. Когда он заговорил, его голос был тих, словно доносился издалека.
— Сон… Не нравится мне этот сон.
— И мне, – согласился я.
Джелем покачал головой.
— Я не о предупреждении, хотя тебе лучше прислушаться, – целее будешь.
— А о чем?
Джелем оторвал взгляд от бокала:
— Управление сновидениями… это невозможно. Во всяком случае, я о таком не слышал. Не в империи.
— Но где‑то же умеют?
— Об этом рассказывали в старинных джанийских вахик–талах – вы назвали бы их магическими академиями, будь у вас что‑то похожее. Там говорили о древних мастерах, способных переходить из одной реальности в другую, как мы переходим из комнаты в комнату. Но эти изыскания запретили много веков назад. Деспоты решили, что подобная власть над снами есть нечестивое подражание странствиям наших богов, ибо сказано, что первым шагом на этом пути всегда бывает способность вторгаться в чужие сны.
— Ты хочешь сказать, что за книгой охотится кто‑то из джанийских йазани?
— Нет, – возразил Джелем. – Я говорю о том, что тот, кто послал тебе сон, умеет пользоваться магией, которая запрещена на моей родине уже несколько веков. Мне неизвестно, способны ли на это ваши имперские маги.
— Но зачем эти пляски? – спросил я. – Почему, черт возьми, не прибегнуть к магии для поиска книги?
— По двум причинам, – объяснил Джелем. – Во–первых, искать предметы с помощью магии невероятно трудно. Нужно точно представлять себе то, что ищешь, иначе шансы на успех заклинаний близки к нулю. Это все равно что бросать на каждом перекрестке монетку. Во–вторых, если ты заподозришь, что эту вещь разыскивают другие сильные маги и сам император, будешь ли ты афишировать свое участие?
— Не забывай, что я только этим и занимался, – ответил я.
— Но ты‑то дурак, – безмятежно откликнулся Джелем. – А эти люди умнее. Они знают, чем рискуют, а ты начинаешь понимать это только сейчас.
— Ну и расскажи мне, что такого особенного в этой проклятой книге.
Джелем отставил бокал и открыл книгу. Переплет протестующе хрустнул.
— Я уже сказал, – начал он, безжалостно перелистывая задубевшие страницы, – что не могу быть полностью уверен в содержании. Здесь странный шрифт. У меня не было возможности как следует с ним познакомиться. И честно говоря, меня порой по–прежнему удивляют ваши представления о теории магии. Джанийская магия далеко не так эксцентрична.
— Довольно отступлений, к делу, – призвал я.
Джелем молчал достаточно долго, чтобы я впитал его мрачный взгляд, после чего продолжил листать страницы.
— Это личный дневник. Одни записи посвящены придворным интригам, другие касаются магии. И трудно сказать, какая о чем. Иокладия перескакивает с пятого на десятое, как возбужденный ребенок. Подобно многим имперцам, она не получила должного образования в смысле риторики, но если говорит о магии, то явно об имперской. Более того: похоже, что Иокладия Неф являлась личным магическим советником императора и членом его ближайшего окружения. Когда ему было нужно заколдовать кого‑то или что‑то, он звал ее. Добыть сведения, наказать, защитить, заставить что‑то сделать… Всем этим занималась она.
— Серьезный был Эталон, – присвистнул я.
— Иначе никак, если колдуешь для императора или над императором. Но главное не это.
— Ах, не это?
— Нет.
Джелем все листал страницы, по ходу просматривая их. Дойдя до нужной, он встал и поднес ко мне книгу.
— Вот смотри, – он указал на нужный абзац. – Прочти вот это.
Книга оказалась в лучшем состоянии, чем я ожидал. Мне приходилось иметь дело с историческими и религиозными трактатами, которые скорее напоминали месиво, а большинство из них было втрое младше ее. Да, книга была попорчена водой, давно и недавно; чернила кое–где расплылись или выцвели, а корешок разболтался, но книга оставалась единым целом, пригодным к чтению. Если бы не грязь с Пустоши, следы которой еще кое–где виднелись, я бы решил, что она хранилась в библиотеке.
Я подтолкнул книгу к свету. Джелем был прав: ну и почерк у этой Иокладии! Идеограммы напоминали стилизованную сефту, но были начертаны небрежно. Я вообще с трудом узнавал в написанном текст.
— Давай посмотрим, – пробормотал я. – «Я нахожу, что у меня остаются трудности с третьей частью… формулы. Может быть, дело в точке приложения? Возможно, но я подозреваю, что дело в природе самого заклинания. Теорема Гистии гласит, что…»
Я посмотрел на Джелема.
— Теорема Гистии?
— Терпение, – ответил тот. – Читай дальше.
Я поудобнее устроил книгу на коленях.
— «Теорема Гистии гласит, что магическую силу можно сосредоточить посредством… фала н’арим»?
— Это джанийский термин. Читай.
— «Этим нельзя повлиять на такое же. Это известно. Это Истина, данная нам Ангелами и непреложная, как время.
И все же мы нашли в теореме изъяны. Да, фала н’арим – идеальная линза, но может послужить и лекалом. Линзы можно отполировать и огранить, но можно и увеличить их фокусное расстояние. Нельзя ли сделать то же самое с фала н’арим? Я признаю, что аналогия не полная, но если это так, то мы способны на большее, чем думали… Намного большее, чем нам было сказано…»
Я поднял взгляд.
— Очень хорошо, – сказал я. – Похоже, что она на пороге важного открытия. По крайней мере, для нее. Все не так, как думали раньше. Замечательно. Но что это значит?
Джелем забрал у меня книгу, вернулся в кресло и перечитал тот же абзац.
— Фала н’арим – старинный магический термин. Точного имперского аналога не существует ни в языке, ни в теории магии. – Он рассеянно провел пальцем по обрезу книги и поспешно убрал его. – Фала н’арим есть самая суть заклинателя, сердцевина его «я». Великие йазани Джана всегда писали о необходимости защищать и содержать фала н’арим в чистоте и непорочности. Там не должна пребывать сила, ибо, если она вольется туда, порча войдет и в самого человека. Это один из древнейших заветов нашей магии. Но Иокладия пишет об использовании фала н’арим в качестве линзы, о наделении ее силой с последующим оформлением внутри. Она намекает даже на применение фала н’арим для извлечения силы из самого Нефира.
Джелем замолчал и потеребил нижнюю губу.
— Наверное, это теоретически возможно, – проговорил он наконец, – и предоставит доступ к неисчерпаемому источнику энергии, но…
— Джелем, – перебил его я. – Фала н’арим – это душа?
— Да, поскольку лучше не перевести. – И Джелем посмотрел на меня. – Иокладия пишет о подключении своего ядра к Нефиру. Не довольствоваться натекшим оттуда, как поступают Рты; не ограничиваться колодцами – оставить только Иокладию и Нефир.
— Значит, имперская магия проводится через душу?
— Похоже, именно это она и имеет в виду. По крайней мере, я так понял. Но нужно читать дальше.
Я уставился на книгу, покоившуюся у него на коленях. Я не был силен в теологии, но невозможно не набраться кое–чего, сбывая краденые реликвии. То, что я знал, вовсю сигналило об опасности.
— Она богохульствует, – вымолвил я. – По–крупному.
Даже Ангелы не сразу решились разделить душу Стефана Дорминикоса на три части и запустить цикл Императорских Воплощений. Никто не связывался с душами. Третья Заповедь Книги Возвращения, сразу после «Почитай Ангелов во всех вещах» и «Ангелы суть истинные наследники Мертвых Богов».
На этом основывалась вся имперская магия.
— Это не один, а два смертных приговора, – пробормотал я.
— Или ключ к почти абсолютной власти, – подхватил Джелем.
— Неудивительно, что за ней охотились Кушаки.
Я дотронулся до бедра, и оно чуть заныло там, где его пронзил меч.
— Нам повезло. Было бы намного хуже, если бы они прорвались и доложили императору, что книга у нас.
— Может, ему уже и доложили, – сказал Деган.
Я вздрогнул. Деган стоял в дверях с холщовой сумкой под мышкой. Большие люди не могут ходить так бесшумно.
Под глазами у него залегли глубокие тени. Он переоделся, но снова в драное и мятое. На левой руке красовалась грязная повязка.
— Третий Кушак?
— Канула в ночь.
— Проклятье!
Я прикрыл глаза. Трижды смерть.

19 

— Как ей удалось? – спросил я.
— Я не мог разорваться, – пожал плечами Деган, так и стоявший на пороге. – Либо следить за Ларриосом и книгой, либо ее убивать. С учетом того, что книга была нужна тебе позарез, я столкнул ее в яму и погнался за Ларриосом.
— Этот уродец посмел бежать?
— Стрелой. Ладно, стрелой с подбитыми зенками, хромой ногой и парой сломанных ребер. Он предпочел бросить книгу, чем даться мне в руки.
— А я где был?
Мне живо представилась картина: я лежу под дождем, из ямы выбирается Белый Кушак, а я не чешусь.
Деган зыркнул на меня.
— Ты тяжелее, чем я думал. Тебе это известно?
— Да иди ты!
Деган кивнул и взвесил сумку.
— Твоей одежде, между прочим, конец. Я принес новую.
Он бросил сумку на кровать. Я заглянул.
— Ты издеваешься. – Я вытащил алый дублет с фестонами и роскошной серебряной вышивкой. Еще там нашлись панталоны такого же цвета и кремовые чулки. На дне я обнаружил льняную рубашку с кружевными воротом и манжетами.
— Баронесса Сефада желает скорейшего выздоровления, – сообщил Деган. В его глазах плясали чертики.
Кристиана. Разумеется. Я так и видел, как она роется в вещах Нестора и давится от хохота, выбирая самое нелепое.
Кристиана… Я посмотрел на Дегана. Чертики были на месте.
— А мою одежду ты принести не мог? – спросил я, предпочитая не спрашивать о сестре.
— Как, позволь узнать? – Деган пошевелил пальцами в воздухе. – Я знаю, что делается у тебя дома, и мне еще дороги мои конечности и внутренние органы.
Я вздохнул и оглядел одежду, разложенную на коленях. Потом встряхнул дублет и улыбнулся:
— Да он мне велик! Нет, поищем другой!
— Глупости, – заявил Джелем. Он подошел к кровати и сгреб стопку. – Ахния запросто подошьет.
— Ты жестокий человек, – посетовал я.
Джелем наклонился ко мне:
— Из‑за тебя я две ночи проспал в этом кресле. Все только начинается.
Я покинул дом Джелема через три часа после рассвета, укрывшись под широким плащом. Джелем и Деган вышли на пять минут раньше. Джелем оделся так же, чтобы быть принятым за меня хотя бы издалека. Из тени за ними вслед никто не вынырнул. Я предпочел расценить это как отсутствие слежки, нежели убожество маскировки.
Я заново одернул на себе перешитый дублет. Жена Джелема и так его подгоняла, и сяк перекраивала, но тот все равно сидел как с чужого плеча. Впрочем, Деган был прав: никто не ожидал увидеть меня в таком наряде и лучше было щеголять в нем, чем в собственных шмотках.
Спасибо хоть выжили сапоги, иначе шаркать бы мне в туфлях, набитых тряпьем.
Книга Иокладии была спрятана под плащом и дублетом. По всем статьям мне следовало отнести ее Келлзу, – в конце концов, именно он поручил мне ее найти и я на него работал. Однако бой с Белыми Кушаками, не говоря о сновидении с Серым Принцем, произвел на меня неизгладимое впечатление. И я решил не отдавать ее никому, пока не выясню, какая связь между дневником Иокладии и клановой войной в Десяти Путях. Это была вещь, которую я не мог взять и выложить на стол перед Келлзом – неважно, друг он мне или босс. Я уважал его, но не смел доверить книгу об имперской магии, когда на кону стояла судьба его организации.
Я лавировал в утренней толпе, понурив голову и глядя под ноги. Поток Светляков замедлял мое продвижение, но помогал слиться с прохожими.
Я вышел на площадь Пятого Ангела и задержался, чтобы купить себе чашку масляного чая. Обвел глазами толпу в поисках нарочито занятых людей, избегавших смотреть в мою сторону. Чай был хорош – масла, соли и мяты не пожалели. Он согревал. Самое то после пяти зерен ахрами и легкого завтрака. Я быстро допил и снова замешался в толпу.
Я трижды обошел статую Элирокоса и успел прицениться к коврам, поторговаться за маленький браслет, поспорить со слепым предсказателем и похлопать очень талантливой танцовщице, исполнившей неканоническую версию а’Сакара.
Никого. Ни Хвостов, ни Косарей, ни Шестиногих Бригад. Если кто‑то и шел за мной, я не видел. Либо их не было вовсе, либо за мной отрядили первоклассных специалистов.
Я подошел к прилавку Мендросса.
— Одну минуточку, сударь, – бросил он, проносясь мимо меня с корзинкой лимонов.
Он уже хотел передать корзинку богато одетой женщине, но замер с открытым ртом, повернулся и вытаращился на меня. Мендросс пожирал глазами мой наряд, пока покупательница не кашлянула.
— Позвольте мои фрукты, – произнесла она ядовито.
— А? – очнулся Мендросс.
Потом моргнул и закивал:
— Ах, да, да! Прощенья просим, миледи!
Он вручил ей корзинку и принял деньги, мелко кланяясь и извиняясь. Все это время он косился на меня.
Едва женщина ушла, Мендросс повернулся и распахнул объятия.
— Милорд! – воскликнул он достаточно громко, чтобы слышали за три лавки. – Как я рад! Вы, полагаю, пришли за манго? Вы еще на прошлой неделе про них спрашивали! Добрые вести – вот они, как обещано! Снова завезли, такая удача. Пожалуйста, полюбуйтесь – и только скажите, что это не самые сочные в городе!
Я улыбнулся и величественно кивнул, входя в роль аристократа. Мендросс кланялся, шаркал ножкой и вел меня к яркой занавеске, за которой был склад.
— Еле узнал, – шепнул он, откидывая занавеску.
— Приятно слышать, – ответил я.
Младший сын Мендросса дрыхнул, привольно раскинувшись на трех мешках и выронив восковую учетную табличку.
— Спиро! – гаркнул Мендросс. Тот резко сел и зашарил вокруг. – Оставь это и ступай за прилавок, – велел Мендросс. – И впаривай сливы, вот–вот сгниют.
Мальчик кивнул и выскочил, едва взглянув на меня.
Мендросс взял манго покраснее, вытащил маленький нож и ловко вырезал нам по длинной дольке. Он не соврал – манго таяло во рту.
— Итак, – молвил Мендросс, вытирая густой сок с подбородка, – могу я узнать, зачем тебе понадобился этот маскарад?
— Нет.
— Что, такая стыдоба?
— Просто не важно, – обронил я. – Выкладывай, о чем звонят.
Мендросс опустился на низенький табурет.
— Много о чем. Прямо все подряд рассказывать?
Соблазн был велик, но время поджимало. Я выпал на два дня и хотел уяснить общую картину, детали можно было оставить на потом.
— Держись Десяти Путей, – распорядился я. – Ну и всего, что собрал на Никко. Или Келлза. – Я подумал и добавил: – Или писца по имени Балдезар.
— Про писца не слыхал, но где ты был, если не знаешь об остальном? Да на улице только об этом и трезвонят!
— Ты рассказывай, – поторопил я.
Мендросс отрезал очередной ломтик.
— Тогда устраивайся поудобнее, – пригласил он и приступил к докладу.
Новости были неприятные. Клановые войны – дело кровавое, с засадами и трупами в проулках, но нынче они зашли гораздо дальше. В прежние годы война велась ночью по темным углам. Сейчас люди Никко нападали на людей Келлза средь бела дня – на улицах, рынках, площадях, людно там было или пусто. Делалось это нагло, на глазах у властей, и те даже при желании не могли смотреть в сторону. Хуже того: Шатун вроде бы разрешил своим молодцам мочить и Красных Кушаков, если те сунутся. Если в разборках начнут гибнуть Крушаки, то возникнет вопрос не о том, вмешается ли империя, а о том, когда и насколько жестко.
Железный Деган и Серый Принц постарались на славу. Все подтверждало наши с Деганом опасения: цель – начать войну и втянуть империю. Но дальше‑то что?
— А остальной кордон? – спросил я.
— Круг Десяти Путей разделился на три партии: за Никко, за Келлза и за себя. Последних больше всего. Они не лезли, но некоторые уже нанимаются.
— К кому?
— К обоим, но Никко набирает больше.
— А Келлз? – спросил я. – Как у него дела?
— С ним занятно, – ответил Мендросс и потянулся. В позвоночнике защелкало и захрустело. – Келлзу вроде и легче, за него стоят Рис Синий Плащ и Тихая Мег, а еще Бандюк по имени Матео, но люди бают: он еле держится. Никко шлет Резунов как бешеный, но все равно непонятно, почему люди Келлза откатываются ночь за ночью… – Мендросс подался вперед. – Поползли слухи о глиммере. Не уличном, а настоящем, опасном. Когда словом гасят бойцов и ломают сталь.
— Свидетели есть?
— Нет, – помотал головой Мендросс. – Но разговоров много.
— Бьюсь об заклад, что да, – сказал я, живо вспомнив паривший в спальне труп и женщину, гулявшую по моим снам.
Я потер руку, приглаживая вставшие дыбом волоски. Книга под дублетом немного сместилась.
— Хочу попросить тебя об услуге.
Мендросс незамедлительно прикрыл веки:
— О какой?
Я вытащил из‑за пазухи книгу Иокладии:
— Спрячь это у себя.
Мендросс взглянул на книгу, но не дотронулся.
— Что это?
— То, что я не могу хранить дома.
— Потому что там будут искать?
— Более или менее.
— А почему ты решил, что сюда не придут?
— За книгой? К продавцу фруктов? – фыркнул я.
Особенно, подумал я, за книгой по незаконной магии.
Мендросс хрюкнул и уставился на дневник, размышляя.
— Кто за ней охотится? – наконец спросил он.
Над этим ожидаемым вопросом я думал с того момента, когда пришел в лавку. Перебор – и я уйду с книгой, так и упрятанной под дублет; недобор – навлеку на Мендросса намного худшие беды.
Значит, полуправда.
— Келлз, – сказал я. – А может, и кто‑то еще из Тузов.
Мендросс не моргнул глазом.
— Два золотых сокола сейчас, – отчеканил он. – И два потом, когда будешь забирать.
Чересчур – за сказанное и сущий пустяк – за утаенное. Я притворился, будто думаю, немного поторговался, чтобы изгладить всякие подозрения, и уступил.
Я передал ему книгу. Он взял ее, перевернул и сунул в кипу гроссбухов на счетном столе.
— И все? – удивился я.
— Что подозрительнее: книга меж книг или книга на дне корзины с фигами?
— Но…
Мендросс поднял руку:
— Не парься. Я что‑нибудь придумаю. Потом. Это на время.
От Мендросса я вышел с корзинкой манго – он настоял – и для очистки совести сделал полкруга по базару. Удостоверившись, что за мной не следят, я вручил корзинку нищему, сидевшему на краю площади, и пошел домой.
Шагалось легче, и не только потому, что Мендросс изрядно облегчил мой кошелек. Впервые за долгое время я что‑то знал наверняка. Да, оставались кое–какие вопросы, но теперь и у меня имелся фрагмент головоломки. И как бы не главный, черт побери. Я рисковал, но и ценность моя повысилась. Меня могли похитить, допрашивать, пытать, но не убить в подворотне.
Странная безопасность, учитывая, что означало для здоровья обладание книгой Иокладии в перспективе, но на короткое время приходилось мириться.
В таком замечательном настроении я пребывал ровно до того момента, как свернул на Уступчатую улицу и увидел мой дом. В глаза бросились сразу две вещи. Во–первых, лавка Эппириса была заперта, несмотря на позднее утро. Во–вторых, по обе стороны входа переминались головорезы Никко – Соленый Глаз и Маттиас Кирпич.
Я выругался и ускорил шаг, проталкиваясь сквозь толпу. Я надеялся, что Эппирис запер ставни по причине отъезда, а не по приказу Никко. С того станется наказать меня расправой над людьми, находившимися под моим покровительством.
Я подошел совсем близко, когда Соленый Глаз перестал тормозить и все‑таки узнал меня в одеянии Нестора. Он встал чуть прямее, оглянулся на Маттиаса, внимания не добился, пожал плечами и вперевалочку пошел ко мне.
Я откинул капюшон и указал на аптеку.
— Будет лучше, если это не то, что я думаю, – сказал я погромче, чтобы Глаз расслышал за несколькими людьми, еще разделявшими нас.
— Не то, – ответил Соленый.
Он приблизился, и его располосованная шрамами рожа расплылась в улыбке.
Когда между нами осталось три шага, улыбка дрогнула и погасла. Потом Соленый Глаз упал. За ним стояла Птицеловка Джесс, и длинный мокрый нож в ее руке отливал красным в утреннем свете. В отличие от Соленого Глаза она не улыбалась. И даже наоборот – была вне себя от ярости.

20 

Наши взгляды сошлись над мертвым Рукой. На лице Птицеловки читались гнев и мрачная готовность резать, но все это адресовалось не мне. Я смотрел на нее – свирепую, с окровавленным ножом в руке, стоявшую над трупом – и вспоминал, что этим‑то она меня и пленила. Тем не менее рука моя потянулась к кинжалу.
Тут кто‑то увидел тело, нож и завизжал. Другой подхватил. Вокруг забегали, устроили толчею, тыкали пальцами.
Чертовы Светляки, такой момент загубили! Это было в их духе.
Я глянул, что там творится у лавки, и как раз вовремя: Маттиасу перерезали горло. Женщина из людей Птицеловки подмигнула мне и моментально растворилась в толпе.
Кто‑то схватил меня за руку. Птицеловка.
— Идем! – сказала она, утягивая меня прочь.
Я не двинулся с места. Она выругалась.
— Дальше по улице торчит еще как минимум пара Рук Никко! В честном бою небось и не сдюжим!
Я перестал противиться и дал себя увести.
Птицеловка свернула с Уступчатой улицы в проулок под названием Кобелиный Просак. На входе маялся без дела Ссадина. Мы прошли мимо, и он обрушил штабель бочек, перекрыв проход.
В проулке мы зашли в дом, спустились по лестнице, вернулись назад по короткому коридору и снова поднялись, после чего вышли в заднюю комнату лавки Петруса–башмачника, пригибаясь под висевшими кожами и мотками шнурков. Еще одна дверь, еще одна лестница вниз, и снова, и опять, – мы быстро шли через лабиринт сообщавшихся подвалов, садов и низких террас, пока не остановились в осевшем арочном проходе на уровне мостовой за четыре квартала от Уступчатой улицы.
— Похоже, – выдохнул я, упершись ладонями в колени и морщась от ломоты, – похоже, что я вышел из любимчиков у Никко.
— Серьезно? – участливо поинтересовалась Птицеловка.
Она стояла, прислонившись к стене напротив и чуть запрокинув голову.
— Ты сам допер или мои люди подсказали, пока спасали твою задницу?
— Того и другого понемногу, но ставлю выше спасение задницы.
— Еще бы! – одобрила Джесс. Голос ее прозвучал как‑то странно, и я поднял взгляд. Она пристально смотрела на меня через узкое пространство.
— Давно ли, Дрот? – спросила она.
— Что – давно?
— Давно ли ты работаешь на Келлза?
Я оцепенел. Этого я совершенно не ждал ни от нее, ни от кого. Келлз? Как она меня вычислила?
Я моргнул и притворился больше оскорбленным, нежели удивленным.
— Что ты сказала? – И выпрямился. – Где ты это услышала?
— Неважно, – молвила она. – Просто ответь. Давно?
— Я не…
— Сколько времени?
Я привычно глянул на улицу, затем на проход позади.
Птицеловка напряглась, как будто испугалась, что я дам деру или уберу нежелательного свидетеля. Я успокаивающе покачал головой. Она только что спасла мне жизнь, подвергнув риску всю команду, – нет, я не убью ее. Это же Птицеловка.
И потом, если знала она, знали и другие.
— Как ты проведала? – спросил я.
Она влепила мне крепкую оплеуху.
— Ты сам и признался, сукин сын! – крикнула она.
Купился, тупица.
— Ладно, умница, – сказал я, – поздравляю. Прищучила. Теперь скажи, почему ты спросила.
— Скажи сначала, как давно?
— Никко только что послал за мной пару Рук, – возразил я. – Сейчас моя очередь спрашивать, поэтому терпи и дожидайся своей.
Она поиграла желваками и неохотно кивнула.
— Так говорят в организации Никко. А я услышала лишь потому, что… Ладно, сейчас дойдем. Но говорят, что он счел тебя обузой и решил от тебя избавиться.
— Сомневаюсь, что он употребил слово «обуза», – заметил я.
«Обуза» было не тем словом, которое применил бы Никко, зайди речь обо мне и Келлзе.
— Спорить не буду, – кивнула Птицеловка. – Во всяком случае, я слышала, что кое–кому никак не поверить в твою измену. Другие не моргнув глазом называют тебя Длинным Носом.
Тут Птицеловка наградила меня язвительным взглядом.
— Но так или иначе, Никко от тебя отказался, и сезон охоты открыт. Хорошо, что ты не нажил много врагов среди его людей.
— Да, здорово, – ответил я сухо.
Я был Носом, и моя работа всяко требовала наживать врагов.
— Догадываешься, откуда пошел этот слух? Я имею в виду – изнутри?
Птицеловка покачала головой:
— Понятия не имею. Повторяю, я узнала случайно. Если бы он не вломился в твой дом…
— Погоди, – перебил ее я. – Никко вломился в мой дом?
Птицеловка окинула взглядом улицу.
— Давай поговорим об этом в другом месте. Здесь территория Никко, а я только что прикончила двоих его людей. Давай сначала отсюда выберемся, а?
Я не стал спорить. Мы вышли на улицу. Птицеловка вела меня окольными путями, петляя, то и дело сворачивая в переулки и возвращаясь. В итоге мы оказались на тихой улочке в кордоне Ржавых Вод, за пределами владений Никко.
— Итак, давно? – повторила она.
— Мне казалось, еще моя очередь спрашивать.
— Ты ответишь на вопрос или нет?
Я сделал глубокий вдох.
— Да я с самого начала на него работаю.
Короткое молчание.
— Ну и сука же ты!
Так я и знал. Одно дело говорить, что все Длинные Носы – двурушники, и совершенно другое – выяснить, что человек, которого ты знал всю жизнь, врал тебе с первого знакомства. Понятно, что я лгал ради дела, а не потому что мне так хотелось, но людям не объяснишь. С Птицеловкой было еще сложнее. Нам случалось перепихнуться, но это ладно – она потеряла людей, защищая меня. Она рисковала головой и репутацией, а я в благодарность скрыл от нее, кто я такой и чем занимался.
— Бросишь? – спросил я.
— Не знаю. Может быть. Наверно.
Птицеловка выругалась и пнула камень.
— Будь ты проклят, Дрот; зачем тебе понадобилось двурушничать?
— Я не двурушник, – ответил я. – Я пришел в бригаду к Никко, работая на Келлза, и никого не предал. Это мерзко только на первый взгляд. Я чист, но работа собачья.
Птицеловку, похоже, мои доводы не убедили, но она всегда была равнодушна к тонкостям.
— Не думаю, что Никко отнесется к этому философски, – заметила она.
— Это мы уже выяснили.
— Ты тоже, когда я добавлю пару штрихов.
Я покосился на нее, но шага не замедлил.
— Валяй.
— Никко пришел не на пустое место, – сообщила Птицеловка. – Там был аптекарь.
— Эппирис? – Я резко остановился посреди улицы. – Я думал, что он уехал вместе с Козимой и девочками.
— Жена и дети уехали, – подтвердила Птицеловка. – А он остался.
— И Никко…
— Поработал над ним со своими ребятами, – сказала она.
По напряжению, повисшему между нами, я понял, что это не все.
— И?
Птицеловка откашлялась.
— Когда закончили, Никко заставил его отпереть твои комнаты.
Дверь, значит. Черт! О черт!
— Когда я прибежала, – продолжила Птицеловка, – он еле дышал. Мы нашли костоправа, тот его зашил и остановил кровотечение.
— Как он? – жестко спросил я.
— С битьем да ловушками… Как минимум останется калекой. Может, ослепнет. Я узнала от соседки, где его жена и дочки. Ссадина и Плут отвезли его туда после костоправа.
— Он выживет?
Птицеловка пожала плечами.
Я попытался представить Эппириса без аптеки, а Козиму и девочек – без него. Труда не составило. Я отогнал картины.
— Как получилось, что Никко подобрался так близко?
— Что? – не поняла Птицеловка.
— Как вышло, что Никко беспрепятственно вошел ко мне? – повысил я голос. – Где вы шлялись, черт вас возьми?
— Даже не думай, – оледенела Птицеловка. – Даже не смей! Вчера ты еще работал на Никко! Если бы я знала, что он задумал, я бы сама замочила гада! Но он был твой босс, у меня не было повода его тормозить! Мы не знали, что там творится, пока они не вышли с окровавленными руками…
— И вы позволили им уйти?
— Сука, он был твой пахан! – крикнула она. – Может быть – только может быть! – я бы вмешалась, если бы знала, что ты работаешь не на него и не тронешь меня, если ему перережут глотку. Но я не знала и не полезла.
— Значит, вы просто стояли и смотрели, как Никко…
— Заткнись, Дрот! Тебя не было дома. Я охраняю тебя, а не каждого, кто входит и выходит с парадного входа!
Я открыл было рот, потом захлопнул. Какой смысл вымещать на ней злость? Это я пообещал, а не Птицеловка, что с Эппирисом, Козимой и девочками ничего не случится. И вот после всех посулов, предосторожностей и похвальбы я так и не оградил их от Круга. Я не смог защитить их от Никко.
Но я разберусь. Не знаю как, но я заставлю этого урода заплатить. Месть не поможет Эппирису и не утешит Козиму, но мы с Никко знали, что это такое. Он пришел ко мне, потому что решил, будто я его предал, а я приду к нему не ради себя, а за то, что он обидел людей, находившихся под моей опекой. Это было уличное правосудие, простая арифметика, понятная любому Кенту, и дело должно быть сделано. Никко перешел черту, унизив и оскорбив меня. Честь требовала разобраться с ним лично, иначе позор.
Я зашагал вперед. Тишина, стоявшая на боковой улочке, вдруг стала мне в тягость. Я нуждался в толпе.
— За Эппирисом и его семьей присматривают? – спросил я.
Выследить их, чтобы досадить мне сильнее, было вполне в духе Никко.
— Плут отирается поблизости, – ответила Птицеловка.
— Пошли еще троих, – приказал я, свернув на Развал – главную улицу в кордоне Ржавых Вод.
Мы вышли на нее возле центральной площади. Вокруг были люди, повозки, лавки, и мне вдруг полегчало.
— Ты тоже туда отправляйся, – добавил я. – Я хочу, чтобы их охраняли на совесть.
— Ты останешься без прикрытия, – заметила Птицеловка, прильнувшая, чтобы нас не разнесло толпой.
— Я справлюсь.
— Да, я видела, как ты справляешься.
— Кентам, которые желают меня прикончить, впору в очередь становиться, – возразил я. – Лучше мне быть одному, чем с целой свитой… Святые Ангелы!
— Что? – вскинулась Птицеловка и мигом схватилась за нож.
Я не ответил. Я стоял посреди улицы и напряженно смотрел, игнорируя людской поток, с проклятиями разбивавшийся о меня. Секундой раньше в толпе образовался зазор и мелькнуло лицо. Я стоял и ждал.
Зазор возник снова. Да. Ошибки не было.
Я бросился в людскую кашу.
— Дрот? – позвала Птицеловка скорее с досадой, чем озабоченно.
Я не обернулся. Моим вниманием завладел высокий худой человек, который только что поднялся из деревянного кресла уличной цирюльницы и вытирал с лица мыльную пену.
— Балдезар, – прошептал я себе, подкрепляя надежду именем. – Ангелы, пусть ему хватит тупости остаться на виду!
Словно в ответ на мою молитву, человек повернулся. В руке блеснула монета – он расплачивался с женщиной, которая его брила. Да, это был Фальшак.
— Спасибо, – прошептал я.
Я ускорил шаг, нащупывая кинжал, пока проталкивался. Сзади звала Птицеловка. Она прилично отстала.
Не так уж и сильно, как выяснилось. Птицеловка окликнула меня в третий раз, и Балдезар повернул голову в нашу сторону. Я метнулся за тележку, но не успел. Глаза Балдезара расширились, и он припустил по улице.
Идиот! Я бросился следом. Я был идиотом потому, что не сигналил Птицеловке молчать; он тоже был идиотом, раз побежал от цирюльницы. Кенты не отличаются щепетильностью и с удовольствием мочат друг друга повсюду, но только не у цирюльниц. Перемирие между Кругом и Сестринством Цирюльниц неукоснительно соблюдалось уже сто восемьдесят лет – еще с Семи Месяцев Бритвы после смерти Исидора, и я не нарушил бы его из‑за Балдезара, как бы мне ни хотелось. Я бы не тронул его, но раз он выбежал на улицу…
Я проталкивался, уворачивался и работал локтями, не прекращая сыпать проклятиями. Мне был виден затылок Балдезара, который прыгал поплавком поверх голов, тогда как мой оставался намного ниже.
Балдезар резко свернул направо, потом налево. Я не отставал и даже стал нагонять его. Ноги у него были длиннее и шаг шире, зато мне было проще нырять в зазоры между людьми. Свирепо скалясь, я подумал, что мне достаточно держать темп. Он был писцом – куда ему от меня убежать?
Оказалось, что дальше, чем мне хотелось. Возможно, подвели лестницы, по которым меня гоняла Птицеловка, а может быть, я разогнался и не рассчитал сил, или еще действовала магия Джелема, но, когда Балдезар начал выдыхаться, моя нога уже онемела. Я стиснул зубы – не отставать! Но стало только хуже. Балдезар чуть не упал на повороте в пустой переулок, но я не сумел воспользоваться преимуществом. Он мог шататься как пьяный, но все равно бежал быстрее, чем я с моей вынужденной хромотой ветерана.
И тут меня обогнала Птицеловка, неистово работавшая руками и в низко надвинутой шляпе, чтобы не слетела. Ее волосы выбивались и развевались на бегу. Я не знал ее скорости, но мне почудилось, что она мчалась быстрее ветра. Я отстал и залюбовался ее туго обтянутыми ногами.
Она догнала Балдезара и не стала размениваться на захваты и подножки. Она даже не прижала его к стене, а просто выхватила свой длинный нож и плавно писанула по сухожилиям.
Он тяжело и с воплем рухнул на мостовую.
Я моментально ускорил шаг. Улочка была узкая, прохожих мало, дверей в нее выходило тоже немного. Те, что я видел, были сплошь большие, крепкие, с затейливой резьбой, встроенные в высокие стены. Богатый квартал, где редко льется кровь, а когда льется, Стража времени не теряет. Телиться было некогда.
Когда я дохромал, Птицеловка стояла на коленях рядом с Балдезаром. Тот скрючился на камнях, зажимая ладонью рану на левой ноге и тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Из носа текла кровь – приложился о мостовую; на подбородке и скуле – глубокая ссадина. Скулить, однако, он перестал. Не иначе, Птицеловка успела шепнуть ему, что будет хуже, если не заткнется.
— Вот все, что при нем было, – сказала она, поднимаясь, и передала мне кинжал и маленький кошелек с деньгами. – Надеюсь, он не был нужен целым и невредимым.
— Только общительным, – отозвался я.
Я подступил ближе, чтобы Балдезар видел. Мне было приятно думать, что он побелел не только от боли и потери крови.
— Постой на стреме, – велел я Птицеловке.
— Но…
— Ступай.
Птицеловка глухо выругалась, но пошла. Я заметил в высоких окнах как минимум три башки. Они быстро исчезли.
— Добро, – сказал я. – Мне некогда беседовать, как хотелось бы, а потому выбирай: либо ты поёшь и я оставляю тебя Крушакам, либо молчишь и Стража находит труп. Решай.
Балдезар открыл рот, закашлялся, повернул голову и сплюнул кровавой слюной заодно с выбитым зубом.
— Дрот, – произнес он, так и лежа щекой на мостовой. – Пойми меня правильно. Я этого не хотел. Я просто…
— Значит, труп, – сказал я, извлекая рапиру.
— Стой! – вскричал Балзедар, поднимая окровавленную ладонь. – Что ты хочешь узнать?
Я осклабился так, что с улыбкой не спутаешь.
— Умница. Начнем с Клинков и поддельного письма от баронессы Сефады.
— Это не я придумал!
— Конечно нет.
Я отвел рапиру для удара.
— Нет, постой! – Балдезар с трудом приподнялся на локте. – Когда ты пришел в мастерскую, я подумал, что ты явился за письмом, которое я копировал для баронессы. А ты показал мне шифровку Ателя, и я запаниковал. Я не знал, как она попала к тебе в руки. Не знал, жив Атель или мертв и в чем твоя роль. – Балдезар зло глянул. – Но знал наверняка, что ты играешь со мной, чтобы я испугался и заговорил. Я не дурак.
Я постарался сохранить лицо бесстрастным, переваривая услышанное. Не дурак? Балдезар был даже слишком умен. Он вывел из нашей беседы намного больше, чем я понимал. Он с самого начала участвовал в событиях, а я прозевал. Если и был здесь дурак, то только я.
— Потом ты явился с поддельным письмом, – продолжил Балдезар, приняв мое молчание за согласие, – и я подумал: ну все, я покойник. Не знаю, почему ты оставил меня в живых, но я не собирался давать тебе третий шанс. Я был замазан по уши и сбежал.
— А как же Ликоннис? – спросил я. – Ты оставил его мне на растерзание?
Балдезар отвел глаза и промолчал.
— Гордый и могущественный мастер гильдии горой стоит за своих учеников и подмастерьев, – похвалил я.
Балдезар не говорил ни слова.
— Так что же случилось после моего первого ухода из мастерской?
— Я пошел к Ирониусу. Он не обрадовался новостям.
— Еще бы! – хмыкнул я.
Ирониус наверняка вообразил, что я в курсе событий в Десяти Путях, да и Балдезар его застращал. Где я, там и Никко – со временем я всяко ему расскажу. Другое дело, что этого не случилось.
— Чья была идея подослать ко мне Клинка? – спросил я. – Твоя?
— Нет! – вскинулся Балдезар. – Нет. Планировалось заманить тебя в ловушку. Убить решили, только когда погиб Федим и пропала книга.
Он врал, конечно. Даже если Ирониус хотел со мной побеседовать, потом меня все равно бы пришили. Силос с его посланием это подтверждал. И я не представлял, чтобы Балдезар подделал письмо Кристианы, не будучи уверен, что я не вернусь со встречи.
Мои раздумья прервал резкий свист. Я оглянулся и увидел, что к нам трусит Птицеловка.
— Крушаки! – крикнула она. – В пяти кварталах, идут сюда!
— Но как… – начал было я и раздумал спрашивать.
Это же Птицеловка. На нее работала целая команда беспризорников и нищих, и лучше с охраной не управлялся никто.
— Предупреди, когда окажутся в двух, – крикнул я.
Птицеловка кивнула и побежала обратно.
Я посмотрел на Балдезара. Тот улыбался. Я снова оскалился.
— Не борзей, – посоветовал я. – Сто раз успеешь сдохнуть.
Значит, всему виной была ошибка. Балдезар запаниковал, сделал неверный вывод и скормил его Ирониусу. Они послали за мной Тамаса, которого я убил, и картина стала еще хуже. После этого все, что я делал – пришел к Федиму, рыскал по Десяти Путям, залез на чердак к Шатуну, плюс гибель второго Клинка, – лишь убеждало их в правильности первоначального заключения. Им чудилось, что я всегда опережаю их на шаг, избегаю ловушек или, наоборот, появляюсь в самое неподходящее время, тогда как в действительности я был подобен слепому щенку.
И все это потому, что я не сказал Балдезару, зачем мне понадобился клочок бумаги из кисета Ателя.
Я не выдержал и начал смеяться. Было бы странно, если бы не начал. Я поглядел вниз, увидел перекошенное лицо Балдезара, услышал его лепет о прискорбном недоразумении и расхохотался вовсю. Да больно же, Ангелы!
Я опустился на колено, хватая ртом воздух. Приступ прошел, и у меня закололо в боку с ногой за компанию. Я был опустошен, но странно расслаблен.
Балдезар ошалело смотрел на меня. Страх на его лице сменился пониманием, затем отвращением.
— Ты ничего не знал, пока я не сказал? – спросил он. – Вообще ничего?
— Нет, – подтвердил я.
Балдезар моргнул.
— То есть я…
— Усугубил? – помог я.
Тот вздрогнул, и я признался себе в удовольствии от этого.
— Ты даже при желании не смог бы испортить больше, – проговорил я и крякнул, выпрямляясь. – Ирониус спустит с тебя шкуру, когда поймет, что ты натворил.
— Ирониус?
— И его Принц.
Балдезар побледнел.
— Принц? Серый Принц?
— Вот видишь, и тебе всего не говорили, – улыбнулся я.
— Дрот! – затараторил Балдезар. – Я не знал об участии Серого Принца, клянусь! Пожалуйста, ты должен…
Птицеловка свистнула. Мы оба посмотрели в ее сторону.
Она бежала к нам со всех ног.
— Крушаки в трех кварталах! Идут быстро! – крикнула она. – Шесть человек, не меньше!
Я повернулся к Балдезару и ухмыльнулся:
— Тебе ничего не будет, если скажешь, что тебя ограбили. Удачи с Ирониусом и Серым Принцем.
— Стойте! – крикнул он. – Заберите меня с собой! Я расскажу о книге!
Я обернулся, как раз когда Птицеловка догнала меня и затрусила рядом.
— Что ты расскажешь?
— Забери меня и узнаешь!
Я глянул на Птицеловку. Она стояла, уперев руки в колени, и тяжело дышала.
— Дыма перебрал? – ответила она на мой взгляд. – Я его одна не дотащу, а ты, зараза, еле ходишь.
Она сплюнула.
— Не выйдет. Нам пора. Валим отсюда.
Я повернулся к Балдезару.
— Рассказывай, – велел я, – и тогда Ирониус ни о чем не узнает.
— Мне нужны гарантии.
— После твоего рассказа обойдешься и этим, – возразил я. – Надо было тебя загасить, и пусть Крушаки подтирают.
Балдезар облизнул губы и посмотрел сначала на улицу, потом на меня.
— Возьми меня к себе, – сказал он.
— Что? – спросили мы хором.
— Под крыло, – быстро выговорил он. – Стань мои боссом, и я тебе расскажу все, что захочешь.
— Твоим боссом? – повторил я. – Я не Козырная Масть. Да к черту, у меня даже организации нет!
— С меня и начнется, – настаивал Балдезар. – Если ты возьмешь меня к себе, то будешь защищать. И не замочишь за здорово живешь, а я буду знать, что мне конец, если предам тебя.
Я чуть не рассмеялся от его наивности.
— Вижу, ты мало смыслишь в устройстве Круга!
— Я знаю тебя, – возразил Балдезар. – Этого достаточно.
Я таращился на него, а Птицеловка переминалась с ноги на ногу. Она всматривалась в проулок.
— Дрот… – заговорила она.
— Завали хлебало, – сказал я.
Защищать? Это я‑то? Я не сумел защитить Эппириса, а теперь моего покровительства ищет Балдезар. Чем мне его защитить? У меня ничего нет.
Но что есть у Кента? С нашим занятием, нашей жизнью – какая может быть определенность? В лучшем случае постоим за себя. И все же это не помешало мне служить Келлзу, одновременно прикрываясь, как щитом, именем Никко перед его людьми. Да, я был Длинный Нос, и никто лучше меня не знал, что такое глубокая конспирация без поддержки. И все‑таки я признавал, что чувство некоторой защищенности помогало, и мне недоставало его.
Я протянул руку, поколебался и докончил жест. Балдезар сжал ее в неуклюжем клятвенном Замке. Отныне он был мой.
— Торжественная часть потом, – сказал я. – Сейчас говори.
— Я не знаю подробностей, – начал Балдезар, – но книга частично про магию.
— Мне это известно.
— Имперскую магию.
— И это знаю.
Балдезар удивленно моргнул:
— Значит, ты и про императора знаешь?
Я отпустил его руку.
— А что император?
— Насколько я понял, против него хотят использовать магию.
— Против него?
— Или против империи, – кивнул Балдезар. – Я не разобрал, но Ирониус обронил что‑то подобное.
— Трахни меня Ангел, – пробормотала Птицеловка.
Я подступил к Балдезару, близкий к шоку.
— Что они…
Птицеловка схватила меня за плечо.
— Нет времени, – прошипела она. – Слышишь?
Я услышал. Вопли и крики вдалеке. Они приближались. Крушаки.
— Черт! – пробормотал я, склонился и выдал Балдезару пакетик из кошеля с травами. – Оленьи ягоды. Бери, они приглушат боль.
Балдезар с сомнением поглядел на пакетик, потом на меня.
— Я не думаю… – начал он.
— Ты был бы мертв, если бы я захотел, – окрысился я. – Зачем мне терять время и травить тебя!
Балдезар снова посмотрел на пакетик и кивнул.
— Очень трогательно, – сказала Птицеловка, хватая меня за руку. – А теперь валим отсюда, пока не полились настоящие слезы!
Она поволокла меня по улице, потом затащила за угол. Балдезар позади закричал, зовя на помощь. Он взывал к приближавшимся Крушакам и кому угодно, лишь бы подошли и спасли.
— Думаешь, его не убьют? – спросила Птицеловка, сворачивая за очередной угол.
— Он писец и мастер гильдии, – ответил я. – У них нет повода.
— А нас?
Мне было незачем уточнять. Она имела в виду откровение о планах Ирониуса насчет дневника.
— Нет никаких «нас», – сказал я. – Ты ничего не слышала.
— Дрот…
— Проваливай куда сказано и смотри за семьей аптекаря.
— А ты?
— Я Нос. Когда я слышу неприятные новости, я иду к своему пахану.

21 

Келлза дома не оказалось. Вернее, его не было ни в кордоне Серебряный Диск, ни на других его территориях. Он находился в Десяти Путях и лично руководил войной против Никко.
— Все так плохо? – спросил Деган.
— Это то, что я слышал, – ответил я.
Я разыскал Дегана после того, как не смог увидеться с Келлзом. Тот сидел у Проспо, резался с Джелемом в каббат и, естественно, проигрывал.
— Тебе он нужен срочно? – осведомился Деган.
— Именно.
Келлз был из тех Тузов, что дергают за ниточки из тени, и если он пошел на улицу, да еще и на передовую, то дело дрянь.
Деган вздохнул и бросил карты на стол.
— Как нарочно – я только хотел отыграться.
— Да неужели? – хмыкнул Джелем, придвигая к себе горку монет с середины стола. – Я безмерно благодарен Дроту за то, что он спас меня от неминуемого… поражения.
— Делу время, потехе час, – отозвался я.
— Забавно, что твои «дела» всегда оборачиваются убытками для меня, – заметил Джелем, складывая монеты. – Особенно при долге за некую веревку.
Я выпрямился:
— Что‑то я не помню впечатляющих результатов.
— Ах, это?.. – Джелем отодвинул деньги и поставил локти на стол. – Дай мне шесть твоих волосков.
— Что?
— Ну же! – щелкнул пальцами Джелем. – Делай, пока никого нет.
Я принялся выдергивать волоски.
— Подлиннее бери, – добавил Джелем и извлек из складок своего одеяния веревку Тамаса с узлами.
Нет, не Тамаса. Веревку Урок. На ней не было обгорелых узлов.
— Следи, чтобы никто не увидел, – велел Джелем, взял волоски и осторожно разложил на коленях.
— Что ты делаешь? – спросил я.
— Глиммер тебе запираю, понятно.
— Запираешь? – переспросил я. – Я редко имел дело с переносными глиммерами, но ни разу не слышал, чтобы их от кого‑то запирали.
— Это потому, что ты пользовался либо чем‑то безобидным, либо тем, чем можешь физически управлять или чего можешь не трогать после активации. А это веревка. Она извивается и закручивается. А руны оживают, когда с чем‑то соприкасаются. Если промахнешься, они могут ударить по тебе. Мне продолжать или ты хочешь лишиться чувств, ударенный собственным артефактом?
— Запирай, ничего не имею против.
Джелем взял волосок и замысловато обвязал им первый узел. Затем забормотал, делая мелкие пассы, как будто что‑то тянул.
Мы с Деганом расслабленно ссутулились по обе стороны стола, как делают Кенты, когда за кем‑то следят. Сесил пришел спросить, не принести ли нам выпить, и я отослал его прочь, а Деган загораживал стол всякий раз, когда кто‑нибудь проходил по улице.
Наконец бормотание прекратилось, и Джелем откашлялся.
Я обернулся и увидел, что он откинулся на спинку кресла. Веревка была свернута на коленях.
— Готово? – спросил я.
— Готово.
Мы посмотрели друг другу в глаза.
— Насчет оплаты, – произнес я.
— Да?
Черт, гнусное положение. Просто позор.
— Никко меня прогнал, и все мои деньги…
— Ты на мели, – сказал Джелем.
— Временно, – признал я.
Тот кивнул.
— Я так и думал. Но, к счастью для тебя, я придумал, как нам рассчитаться без денег.
— Без денег, – эхом откликнулся я. Мне эта идея не понравилась.
— Услугой, – сказал он, и это слово прозвучало сразу сладко и гадко. – С отсрочкой.
— Что за услуга?
Джелем повел плечом:
— Если бы я знал, это была бы не услуга, а плата.
Я стиснул зубы и посмотрел на веревку. Потом снова на Джелема. Затем на Дегана.
— Не смотри на меня, – ответил тот. – По–моему, все справедливо.
Я снова взглянул на Джелема. Он сидел и расслабленно улыбался. Знал, что держит меня за горло и деваться мне некуда. Мне был нужен хоть какой‑нибудь козырь, и веревка вполне устраивала.
— Отлично, – выдавил я. – Мне по–любому не впервой.
Деган украдкой кашлянул в кулак, пряча улыбку.
— Отлично, – произнес Джелем, поднял веревку и бросил мне прямо в лицо. – Держи.
Я ахнул и не успел увернуться – веревка на лету размоталась и ударила меня по боку сразу двумя узлами.
Ничего не случилось.
— Похоже, работает, – сказал Джелем, взял со стола колоду и стал тасовать. – Это хорошо.
— Похоже? – переспросил я, подбирая веревку. – Ты хочешь сказать, что не был уверен?
Джелем выровнял колоду, снял и перетасовал снова, все так же молча и улыбаясь.
— Сволочь! – вынес я свой вердикт, свернул веревку и запихнул за пояс, чтобы не бросалась в глаза.
Мы с Деганом вышли, а Джелем продолжал улыбаться.
Келлз устроил себе штаб–квартиру в северо–восточной части Десяти Путей, в развалинах небольшого особняка. Как все приличные дома в кордоне, тот не раз перестраивался; комнаты делились на чуланчики и клетушки по прихоти очередного домовладельца или жильца, стены возводились и рушились – и все наобум. Судя по балкам и сколам штукатурки во дворе, Келлз приказал своим людям убрать часть перегородок, чтобы расчистить пространство для передвижений и обороны.
— Ждите здесь, – велел один из Резунов сопровождения. – Я выясню, что вы за птицы.
— Да пожалуйста, – сказал я.
Деган только крякнул и огляделся.
Попасть в Десять Путей оказалось легче, чем я ожидал. На улицах шли бои, повсюду шатались усиленные отряды Резунов и Крушаков. Никто не обратил внимания на пару Кентов, особенно в предвидении бед посерьезнее.
А бед хватало. Мы наблюдали три уличных боя – два между Кентами из разных банд и один между небольшим отрядом Крушаков и бригадой Никко. Раньше я бы поставил на Крушаков, благо у них, кроме мечей, имелись щиты и алебарды, но головорезы Никко обычно не ходили со Ртом. Тот подбросил в воздух пригоршню гвоздей, произнес несколько слов, и это переломило ход боя. Потом мы наткнулись на людей Келлза и тут же сдали оружие в обмен на обещание провести нас в штаб–квартиру Туза.
— Хорошее место для мочилова, – заметил Деган.
Я кивнул. Любой, кто очутился бы между высокими стенами внутреннего дворика и еще более высокими окнами второго и третьего этажей, немедленно угодил бы в смертельную ловушку. Да еще если дойдет. Площадь перед домом тоже расчистили от всего, что было крупнее башмака, оставив противника без подручной амуниции и оружия.
Значит, дело действительно плохо. Значит, они готовятся биться насмерть. И Келлз проигрывает.
Внутри ощущение осады только окрепло. Кенты перебегали с места на место, готовясь к бою, или просто сидели и ждали неизбежного. Никто не трепался и не скабрезничал, как обычно бывало перед хорошей дракой. Осталось одно смирение.
К нам вышел, играя тростью, Резун, которого все называли Качком.
— Ты заходишь, – указал он на меня. – Ты – нет.
Второе относилось к Дегану.
Тот пожал плечами, отошел к стене и присел. Я не успел уйти со двора, как он уже захрапел.
Меня провели по двум лестницам, показавшимся четырьмя, потом по длинному коридору. Мы остановились у обгорелой двери. Сквозь копоть виднелась тонкая резьба – цветы, листья и птичьи крылья.
Качок дважды ударил палкой, потрудился смерить меня кислым взглядом, повернулся и ушел. Я слушал, как гулко топали его сапоги по половицам. Потом он исчез в темноте.
Я вздохнул и потер щетину. Сколько времени прошло с тех пор, как я был у Мориарти? У Кристианы? Дни сливались, мысли путались. Я моргнул, шлепнул себя по щеке и бросил в рот два зерна. Не помогло.
— Заходи, – послышался наконец голос Келлза.
Я открыл дверь.
Шторы были задернуты, комнату освещали десятки свечей. Кто‑то, должно быть, наткнулся на склад посуды, потому что каждая стояла в отдельном бокале и расцветала тюльпаном. Они созвездиями мерцали по комнате, создавая игру света и тени, которая делала бесполезным мое ночное зрение.
В центре комнаты возвышался массивный письменный стол, больше похожий на тризненный. На нем тоже стояли кубки, один меньше другого – лесенка света. А за свечами, почти невидный из‑за стола, сидел Келлз, особенно мрачный в неровном освещении. Руки он положил на столешницу и медленно постукивал друг о дружку большими пальцами. В остальном Келлз сохранял полную неподвижность.
Я притворил за собой дверь и сделал три шага, когда заметил, что тени за спиной Келлза пришли в движение. Сначала мне показалось, что это каверзы освещения, но движение повторилось совершенно самостоятельно. Я остановился, всмотрелся и различил высокую темную фигуру в длинном широком плаще.
Моя рапира мигом выскочила из ножен.
— И тебе здравствуй, Дрот, – послышался знакомый глубокий голос.
Кент в сером плаще выступил на свет, но лица под низко надвинутым капюшоном по–прежнему не было видно.
— Какого черта? Что он здесь делает? – резко спросил я у Келлза.
— Дрот, убери клинок, – ответил тот.
— Ты знаешь его?
Келлз поднял бровь:
— А ты?
Фигура в плаще не двинулась с места.
— Я знаю, что ему нет веры, – процедил я. – Еще я знаю, что он привел меня к паре Белых Кушаков, которые были готовы меня нашинковать, и мне также известно, что он слишком хорошо осведомлен о событиях в Десяти Путях. Так что да, я хорошо его знаю.
Человек в плаще издал смешок, и даже Келлз страдальчески улыбнулся. Их веселость не улучшила моего настроения.
Меня посетила неприятная мысль. Я указал рапирой на тень за Келлзом:
— Он что, на тебя работает? Ты приставил ко мне этот ходячий куль?
— Едва ли, – откликнулся Келлз.
— Тогда какого черта он тут обретается?
— Присядь, – сказал Келлз, указывая на одно из двух кресел перед столом.
— Постою, – ответил я, но встал за ними.
— Как хочешь.
Келлз обошел стол и уселся на ближний угол. Он помолчал, откровенно глазея на поношенную одежду Нестора, и пожал плечами.
— С чем прибыл? – спросил он.
Я долго смотрел на своего босса, потом перевел взгляд на человека в плаще.
— Ты не ответил, – сказал я.
— Он здесь, потому что я его попросил, – отрезал Келлз. – Этого достаточно.
— После его подставы – нет, – возразил я. – Он с самого начала заварухи прикармливал меня всякими сведениями и гнал в Десять Путей.
— Разве они были ложными? – осведомился плащ.
— Не в этом дело.
— Нет, в этом, – ответил он. – Тебе не понравилось, к чему это все привело, но ты не можешь отрицать, что я отвел тебя туда, куда ты хотел.
— Ты мог бы предупредить хотя бы о тех чертовых Кушаках!
— А ты бы тогда пошел?
— Ах ты, сукин сын! – загремел я. – Ты не имел права меня туда отправлять! – И я ткнул пальцем в Келлза. – Я на него работаю, а не на тебя, и будь я проклят, если раскрою рот при тебе! Ты пытался меня убить!
— Ты… – начала было тень.
— Ты будешь делать то, что я прикажу, Дрот, – вмешался Келлз. – А я приказываю тебе немедленно отчитаться.
Я смотрел то на Келлза, то на тень. Какого черта? За все годы, что я докладывался, Келлз свято соблюдал конфиденциальность. И даже в мою бытность простым, а не Длинным Носом, он постоянно твердил, что говорить нам следует строго наедине. Неужели сказалось мое разоблачение в организации Никко? Это не укладывалось в голове, но он тем не менее велел выложить жизненно важную информацию в присутствии постороннего.
В этом не было ни грана смысла.
Келлз подошел и пристально посмотрел мне в глаза.
— Я сказал – начинай. Немедленно.
И только теперь я все понял. Келлз стоял меньше чем в футе от меня, я чувствовал его дыхание на своем лице. Он напрягся, шея застыла, а взгляд был… тревожный. Его широко раскрытые глаза умоляли. Взгляд то и дело отлипал от моего плеча, и Келлз косился на фигуру в плаще.
Келлз не гневался. Он боялся. И хотел, чтобы я понял подсказку.
Я не стал раздумывать.
— Пошел к дьяволу! – выдохнул я, отступая на шаг и надеясь не ошибиться.
— Что? – произнес Келлз.
— Ты слышал. – Я испепелил взглядом тень. – Я сыт ответами на черт–те чьи вопросы.
— Сыт ответами? – вскипел Келлз. – Ты – Нос! Мой Нос, черт тебя дери! Твое дело и есть отвечать на вопросы!
— Нет! – возразил я. – Мое дело – собирать сведения. Отделять сплетни от верных наводок – тоже мое дело. Еще мое дело – рисковать башкой, чтобы понять уличные расклады. Для тебя, а не для него! – Я указал на фигуру, нависавшую справа. – Я не скажу ни слова, пока не узнаю, кто он такой, что происходит в Десяти Путях на самом деле, а также об этом проклятом дневнике, который всем нужен!
Келлз шагнул ближе и погрозил мне пальцем.
— Твоя работа собирать куски, а не складывать головоломку, – прорычал он. – Будь ты мне нужен в гуще событий, туда бы и пошел! Я тебя не послал. Поэтому не жалуйся, когда я напоминаю тебе о твоих обязанностях. По–моему, самое время!
— Постойте, – произнесла тень.
Келлз подмигнул. Я поднажал, хотя вряд ли остановился бы, захоти он этого.
— Ты так говоришь, будто мне хочется здесь находиться. Как будто нравится огребать от людей, которых мне даже не счесть! – И я ткнул пальцем в дверь, имея в виду кордон. – Я прибыл в Десять Путей, потому что меня послал Никко, а не по доброй воле. И я остался здесь, потому что не хочу видеть, как твоя организация полетит в сортирную дыру. Уже летит, судя по тому, что я видел.
Келлз придвинулся ближе, сверкая глазами.
— Ты хочешь сказать, что я плохой босс?
Шутки кончились, но мне уже было плевать. Бросить в лицо Келлзу эти слова оказалось приятно. Я слишком многое пережил за эти семь лет, не говоря о последних семи днях, чтобы и дальше играть в игрушки.
— Я хочу сказать, что ты напрасно не отнесся серьезно к тому, что я уже говорил. Я сразу сказал, что Никко идет напролом, но ты захотел интриг. Теперь доволен?
И я обвел рукой комнату.
— Постойте, – повторила фигура за спиной Келлза.
— А ты бы что сделал? – вопросил Келлз.
— Откуда мне знать? – вспылил я. – Я был слишком занят разборками с Белыми Кушаками, наемными убийцами и быками Никко, чтобы заниматься тактикой. К тому же я только Нос – мое дело слушать и докладывать. Ангелы упаси, если я приобрету четкое…
— Постойте же!
Слово прозвучало из‑под клобука, как из пещерных глубин. Мы с Келлзом умолкли и посмотрели на человека в плаще. Тот указал на меня.
— Ты упомянул «проклятый дневник».
Он перешел на прежний тон, черный, как кофе.
— И что?
— Кто тебе сказал, что это дневник?
Проклятье!
— Что?
— Все говорили – книга. И только ты назвал это дневником.
Я пялился на него.
— Он у тебя, правда? – сказала тень.
Я поглядел на Келлза. Тот смотрел на меня пристально, не отрываясь. И мне показалось, что он едва заметно покачал головой. Я еле засек на расстоянии шага.
Я снова посмотрел на тень в плаще.
— У меня его нет, но я думаю, что знаю, где он.
— Уверен, что знаешь, – отозвалась тень. – А теперь ступай и найди его.
— Зачем?
— Что?
— Тебе он зачем? – спросил я. – Почему я должен отдать его тебе, а не кому‑то еще?
Капюшон долго изучал меня, потом сказал:
— Я не отчитываюсь перед шестерками.
Перед шестерками?
— Пошел к такой‑то матери! – зарычал я.
Келлз не успел меня остановить. Я шагнул вперед, подхватил бокал со свечой, обогнул стол и оказался напротив ходячего плаща.
— Хватит игр, – сказал я и дернул за капюшон, одновременно приблизив свечку. – Если ты думаешь… о Ангелы!
Капюшон не поддался. Ткань смялась в руке, но сам он не шелохнулся, словно я вздумал тягать обернутую материей кирпичную стену.
Хуже прочего был мрак под капюшоном. Он не рассеялся на свету. Напротив, серо–черная пелена дрогнула и двинулась ко мне, меняя очертания и клубясь, словно будучи глубже, чем вмещало одеяние. Мне показалось, что я различил подбородок, кончик носа, но я не знал наверняка. Мне почему‑то было ясно, что эту тьму не одолеть даже моим ночным зрением.
У меня перехватило дыхание, а сердце ухнуло в пятки.
Человек в плаще не шелохнулся и вообще не отреагировал. Он прошептал слово – так тихо, что я не расслышал. Затем я полетел через комнату, и в ушах моих звенела чужая сила. Я врезался в стену, рухнул ничком и остался лежать.
Я слышал голос, меня кто‑то трогал, не получая ответа. Я хотел отозваться… но не мог сосредоточиться. В тот миг я не сумел бы и моргнуть.
Меня усадили в кресло. Я ощутил на лице влагу. Это помогло. Сначала стало легче моргать, потом шевелиться.
Затем появилась боль. Я было застонал, но взял себя в руки и скрипнул зубами. Черта с два я доставлю ему такое удовольствие!
Я поднял голову. Келлз бегал вдоль стола, мечась между гневом и скорбью. За ним в большом хозяйском кресле сидел человек в плаще.
— Достаточно объяснений? – осведомился он.
Объяснение плащу, тьме, магии, реакции Келлза было одно, и оно мне не нравилось.
Я знал об участии Серого Принца, но не учел, что все, что указывало на одного, могло означать и двоих. В конце концов, они отслеживали друг друга. А этот мог быть только одним Принцем. Черт, да он же и не скрывал своей личности, а я, тупица, не обратил внимания.
— Тень! – каркнул я. – Ты гребаный Тень!
Капюшон склонился – Серый Принц согласно кивнул.
— Именно так.

22 

Значит, Серый Принц – собственно Серый Принц. Гаже не бывает. Разговаривает со мной. Паскудство.
А второй, с Железным Деганом заодно, был по другую сторону фронта и поддерживал Никко. А мы, простые Кенты, оказались между молотом и наковальней.
Паскудство вдвойне.
— Ладно, – сказал я тихо. – Я впечатлен.
Голос у меня дрожал, и я надеялся, но не слишком рассчитывал на то, что Тень расценит это как признак усталости.
— Ты так и не ответил на мой вопрос: зачем тебе дневник?
Келлз перестал расхаживать у стола, но я даже не посмотрел в его сторону. Мой взгляд был прикован к подвижной тьме под капюшоном Тени.
— Ты задолжал мне ответ, – сказал я, подавшись вперед.
— Я задолжал тебе? – отозвался Тень.
— С моей точки зрения – да, – твердо ответил я. – Я с самого начала пляшу под твою дудку. Бегаю за Ларриосом, сражаюсь с Кушаками, добываю дневник – разве не для тебя?
Человек в капюшоне кивнул.
— А Федим – тоже твоих рук дело? Это ведь ты выпустил ему кишки в его же лавке и подставил меня, чтобы досадить Никко.
Человек снова кивнул.
— Тогда я кое‑что заслужил, – продолжил я. – Мне не нравится, когда меня используют, даже если это делает один из вас.
— Ты так жалуешься, словно ничего не получил взамен, – произнес Тень.
Я горько рассмеялся:
— Взамен, говоришь? Получил? Меня били, пытались пришить, и семь лет работы на Никко пошли насмарку.
— Ты забыл о мертвой убийце, которая парила в твоей спальне.
Это застало меня врасплох. Выходит, меня прикрывал Тень ? Я обернулся на Келлза, но без толку, так как он был удивлен не меньше.
— Урок была тебе не по зубам, – молвил Тень. – Как и следующий Клинок. И следующий, ухитрись ты прожить так долго. Я имел вольность передать им послание от твоего имени.
— От моего или своего?
— Это важно?
— Важно, если ухудшило положение. Важно, если люди считают, что мне хватило сил подвесить Урок. И что мне делать, черт побери, если они подошлют ко мне кого‑нибудь еще круче, а тебя не окажется рядом? Святые Ангелы! Неужели нельзя было перерезать ей в подворотне горло и послать записку?
— После этого кто‑нибудь подсылал к тебе Клинков?
— Не о том речь!
— Именно о том, – возразил Тень. – Я устранил Клинка и дал понять, что прикрываю тебя. Не кто‑нибудь, а я. И тебя оставили в покое. Поэтому скажи спасибо и говори, где дневник.
— Я не подчиняюсь тебе, прикрываешь ты меня или нет, – ответил я. – А потому повторяю: зачем тебе дневник?
Рука Тени сложилась в кулак.
— Ты не такой незаменимый, как тебе мнится, Носишко.
— Нет, он именно такой, – подал голос Келлз.
Я обернулся и увидел, что он стоит со скрещенными руками и мрачным лицом.
— Дрот подчиняется мне, а не тебе, и я решаю, незаменимый он или нет. У нас с тобой договор, но это не значит, что ты можешь распоряжаться моими людьми как вздумается. Ты сам говорил, что соревнуешься в Десяти Путях с Одиночеством, и это тебе нужна моя организация. И если у тебя есть дело, ты обращаешься ко мне, иначе ничего не произойдет. То же самое и с людьми. Ты всякий раз спрашиваешь моего разрешения. Это понятно?
Я прикусил язык – не потому, что хотел расцеловать Келлза за его поступок (хотел), а потому, что он назвал имя второго Серого Принца – той, что взяла на поводок Железного Дегана и вошла в мой сон, чтобы предупредить о дневнике. Теперь я знал не только лицо и голос, но и ее имя: Одиночество.
Тень ответил не сразу. Наконец он чуть заметно кивнул:
— Разумеется. Прошу простить, если превысил полномочия.
— Ответь Дроту на его вопрос.
— Очень хорошо, – сказал Тень, поворачиваясь ко мне. – Ты хочешь знать, зачем мне книга Иокладии Неф? Потому что она нужна Одиночеству. Потому что Одиночество давно за ней охотится. И потому что если книга так важна для нее, то пусть лучше дневник окажется в моих руках, а не ее. Одиночество умна. Она знает, что если открыто сунется в Десять Путей, то другие Серые Принцы попытаются ей помешать. Этот кордон слишком важен для нас, чтобы отдать его под чей‑то единоличный контроль. Именно оттуда начал свой путь Исидор. И это единственный кордон, который не подчинился никому после его падения. Обуздать Десять Путей означает совершить то, что до сих пор удалось только Королю–Тени. Ты представляешь, чем станет для Принца захват Десяти Путей?
Я кивнул. Козырные и Уличные Боссы без колебаний присягнут Замком Принцу, который сумеет объединить Десять Путей. А если в процессе она еще избавится от Никко с Келлзом? Безвластие только сыграет на руку.
— Это означает появление нового Короля–Тени, – сказал я, ничуть не греша рассудком.
— Вот именно, – сказал Тень. – А я не хочу склоняться ни перед ней, ни перед кем‑то еще. Это меня и беспокоит. Одиночество знает, что кто‑нибудь из нас – один или несколько – попытается остановить ее, но продолжает гнуть свою линию. А это значит, что у нее есть какой‑то козырь в рукаве, гарантирующий победу в Десяти Путях. Я думаю, что это книга.
Я подавил желание отвести глаза, моргнуть, хоть чем‑то отреагировать. Тень был ближе к истине, чем считал, но я не собирался его просвещать. Взамен я взглянул прямо в клобук и усилием воли выровнял голос.
— Сколько же всего Серых Принцев участвует в этом деле?
— В данный момент только мы с Одиночеством.
— Но если это настолько важно, то к чему эти игры? – спросил я. – Почему не послать своих людей? Зачем использовать меня?
— Но ты и есть «мои люди», – ответил Тень. – А также человек Одиночества, Хозяйки Танца и Пепельного Языка. Все зависит от того, кто дернет за нитку. Ты же не думаешь, что информация от людей Никко, которую ты передавал Келлзу, собиралась исключительно твоими усилиями? Не думал, что, пока ты дергал за ниточки, расшатывая организацию Никко, кто‑то дергал за ниточки, ведущие к тебе? – Из‑под клобука долетел зловещий смешок. – Кому, как не тебе, знать, что людьми проще манипулировать изнутри. А я – мы делаем то же самое, но на глубинном уровне.
Я часто слышал, что именно так Серые Принцы и действуют, но одно дело досужая болтовня, а другое – осознание факта. Это было сказано так буднично, что меня пробрал озноб.
Тень оперся на стол, чуть обнажив рукава дорогого темно–серого дублета.
— Теперь твоя очередь, – молвил он. – Расскажи мне о дневнике.
Я посмотрел на клубившийся мрак и ощутил соблазн выложить все как есть, и пусть у других болит голова о книге, Десяти Путях и войне. Вот расскажу, отдам Тени дневник – и все! Никакой беготни, загадок и сопоставлений подозрений со словами источников. Пусть этим привычным делом займутся Серые Принцы. Пусть Тень надует Одиночество, а я отойду в сторону и снова стану обычным Носом.
Это было заманчиво, но я знал, что не смогу так поступить. Одиночество велела не отдавать книгу никому, даже ей. Это не стыковалось с тем, что говорил Тень. Если бы книга была нужна ей позарез, Одиночество не стала бы меня предостерегать. Она заявила, что лучше бы книга Иокладии снова пропала, чем попала в плохие руки. Слишком тонкая хитрость даже для Серого Принца, так как после такого предупреждения я запросто мог уничтожить дневник.
Да, Одиночество хотела получить дневник, но не затем, о чем думали мы с Тенью. Я вспомнил слова Балдезара об Одиночестве и Ирониусе, вновь испытав озноб: «Они хотят использовать ее против империи». Тогда я не поверил, но сейчас мне показалось иначе.
— Я жду, – проговорил Тень.
Я глянул на Келлза. Тот пристально смотрел на меня. Нечем помочь? Или есть? Много ли знает Келлз? И много ли хочет знать?
Я изобразил безоговорочное смирение и сел поглубже.
— Дневник, – сказал я, нащупывая в кисете зерно, – вела женщина по имени Иокладия Неф, имперский Эталон. Она служила Стефану Дорминикосу, еще когда он был обычным человеком.
— Такая древняя книга? – удивился Келлз.
— Такая, – подтвердил я.
— Ты ее открывал? – спросил Тень.
— Разумеется! Как не открыть, когда за ней такая охота!
— И?
— Я не Рот, уверен быть не могу, но знающие люди взглянули и сказали, что речь идет о магии.
Тень хлопнул ладонью по столу, и огоньки свечей заплясали в бокалах.
— Я так и знал! А что за магия, не говорили твои люди?
— Говорили.
Я откинулся на спинку, затягивая момент и переводя взгляд с Тени на Келлза. Выждав, с хрустом раскусил зерно, и Келлз чуть не подпрыгнул. Отлично.
— Имперская, – сообщил я наконец.
— Великолепно! – возликовал Тень. – Я только наполовину…
— Что?! – взорвался Келлз, как я и надеялся. – Имперский глиммер?!
Он метнулся к Тени и чуть не вполз в капюшон.
— Ты сказал, что Белые Кушаки искали в Пустоши реликвию, а не книгу о запрещенной магии!
— Реликвии бывают самых разных размеров и форм, – заметил Тень. – А эта просто самая удобная.
— Реликвии – это личные вещи императора, – вмешался я. – А это не реликвия. Я сомневаюсь, что эта книга вообще побывала в руках воплощения.
— Там говорится об императоре, – вспылил Тень. – Так что почти реликвия!
— Реликвии не привлекают внимания имперских Эталонов, – возразил я.
Седые брови Келлза грозно сдвинулись:
— Эталонов?
— Ну да. Они ее ищут, как пить дать.
— Эталоны? – ужаснулся Келлз. – Будь ты проклят, Тень!
Тот прожег меня взглядом из‑под капюшона. Я ответил улыбкой.
— Тут важно помнить, – подчеркнул Тень, – что дневник у нас. И если Дрот прав, то он превратит Никко и Одиночество в мелких надоед.
— А как быть с империей? – парировал Келлз. – Кушаки с Эталонами так просто не отстанут!
— Отстанут, – утешил Тень, – если мы выдадим им козла отпущения.
— Солидный должен быть козел, – заметил я.
— О том и речь, – кивнул Тень.
Я прикинул.
— Никко?
— Одиночество. Она рыба покрупнее и уже охотится за дневником. Нам достаточно вложить правильные слова в правильные уши. Когда придет срок, мы сдадим ее имперцам.
Я рассмеялся:
— Подставить Серого Принца? Так просто? Извини, но я сомневаюсь, что это под силу даже тебе. Но допустим, что у тебя получилось. Она все расскажет – какой ей смысл молчать?
— Мертвая – промолчит.
— Не годится, – сказал я. – Вряд ли имперские власти удовольствуются трупом без книги. Я, знаешь ли, был получателем кое–каких реликвий, за которыми они охотились, и эта книга чертовски ценнее, чем траченная молью сутана.
— Ну так дать им пару безобидных обгорелых страниц и кучку подложного пепла, – ответил Тень. – Они сложат два и два и придут к нужному нам выводу. – Он презрительно отмахнулся. – По правде говоря, ты слишком высокого мнения о властях.
— А мне сдается, что ты невысокого мнения о нас, – сказал Келлз, становясь рядом со мной. – Давно ли ты видел Башню Гониаса? Она до сих пор дымится. А Белые и Эталоны выволокли оттуда Рта еще в пятое воплощение Теодуа – триста лет назад! И если они дали себе труд подпалить кирпич, да так, чтобы он тлел веками – просто в назидание, то я держу пари, что их не устроят труп и куча горелой бумаги. Если что‑то пойдет не так, ты исчезнешь, но у нас ничего не получится. Я не отправлю моих людей охотиться за Одиночеством, потому что половина поляжет, а на остальных обрушится гнев империи, и все ради того, чтобы у тебя стало соперником меньше, а магии – побольше.
Тень медленно поднялся из‑за стола. Если он хотел нагнать страху, то преуспел.
— Твои желания не имеют значения, – проговорил он. – У нас договор. Одиночество участвует. Я тоже. Хочешь уцелеть – делай, что я говорю. Я знаю, как управляться с Серыми Принцами. А ты?
— Нет, но учусь, – ответил Келлз.
— Это тебе только кажется, – возразил Тень. – А сейчас…
— Я не закончил, – осадил его Келлз. Тень замер, и я на миг пожалел, что Келлз стоит так близко ко мне.
— Да, мы заключили сделку, – продолжил Келлз. – Но она не имеет отношения к империи, Белым Кушакам и имперской магии. Мы договорились о трех вещах: моя организация сохраняется, мы выдавливаем Никко из Десяти Путей, а Одиночество не закрепляется на кордоне. Это возложено на тебя, вот и делай, а я добуду тебе книгу, когда все закончится.
— Не дури, – сказал Тень. – Имея дневник, я разберусь с Никко и Одиночеством в мгновение ока.
— Возможно, – ответил Келлз. – Но ты пообещал мне поддержку до того, как всплыла тема с дневником. Черт побери – не я, а ты пришел ко мне и предложил помощь. Ты не сделал бы этого, если бы не нуждался во мне больше, чем я в тебе.
— Фантазируй сколько угодно, но я тебе нужен, Келлз, – пожал плечами Тень. – Спроси своих людей. Спроси Дрота. Без меня тебе конец. У Одиночества было больше времени на подготовку, наведение мостов, привлечение Ртов и планирование. А у тебя бардак.
Келлз шагнул вперед и скрестил руки на широкой груди. Расставив ноги, он выпрямился и плюнул на пол между собой и Тенью.
— Я коней на переправе не меняю, а трусов, которые рискнут, не держу, – заявил он. – Факт остается фактом: ты получишь книгу после того, как вытащишь меня из пекла, а не до.
Не знаю, чего я ждал – молнии в крышу, полета Келлза через комнату на манер тряпичной куклы или того, что Серый Принц преспокойно выпустит ему кишки. Но ничего подобного не случилось. Тень постоял и помолчал, после чего медленно направился к выходу.
— Мы вернемся к этому разговору, – пообещал он, – когда ты увидишь, как скверно могут обернуться дела.
Дверь за ним захлопнулась.
Келлз выдохнул.
— Вышло хуже, чем я хотел, – изрек он и, крякнув, уселся в кресло за письменным столом.
— Итак, – проговорил он, откидываясь и смеживая веки, – почему бы тебе не рассказать все, о чем ты помалкивал с тех пор, как переступил порог? Постарайся не разочаровать, иначе я принесу тебя и этот дневник в жертву Тени, чтобы загладить вину и заключить мировую.

23 

Я пошатнулся и ухватился за перила. Левая нога онемела, а в правую словно вонзилась сотня иголок. Я снова провел отяжелевшей рукой по лицу – не помогло.
Сколько часов я провел у Келлза? Судя по свету в окнах этажом ниже – прилично. Неудивительно, что я чувствовал себя так, будто не спал несколько ночей, – так оно и было.
Я взялся за перила обеими руками и осторожно преодолел две последние ступеньки. На нижнюю сел и уткнулся лицом в ладони. Оказалось даже лучше, чем в кресле у Келлза. Конечно, неудобство имело другие причины.
Я рассказал Келлзу все, что знал о дневнике Иокладии: об имперской магии, копании в душах, Белых Кушаках, – все до конца. Я умолчал лишь о сне, в который пожаловала Одиночество, и о том, что дневник читал Джелем. Рассказ о сне я просто отложил, а про Джелема не сказал ради его безопасности. Привлечь к нему внимание Келлза было бы не той услугой, которой тот ждал.
Я испытывал чувство вины. Келлз поддержал меня и послал Тень далеко и надолго, когда речь зашла об использовании моей персоны. Разве не мой долг отплатить откровенностью? Я знал ответ, но не сумел себя заставить, не выяснив сперва подробностей его сделки с Тенью. Помимо того, что мы оба попали в черный список, я так и не знал места Келлза в общем замысле. Это беспокоило меня, особенно по мере уяснения ситуации.
Пока я рассказывал, Келлз сидел неподвижно, прикрыв глаза и запрокинув голову. Он почти не перебивал.
— Ты умеешь испортить человеку день, – заметил он, когда я закончил.
— Извини, не могу посочувствовать, – отозвался я. – Вхожу и вижу тебя на поводке у Тени, не говоря о том, что только Ангелы знают, как давно он меня использует.
— Нас обоих, – уточнил Келлз. – Как и я пытаюсь использовать его. Ничего удивительного. И я не на поводке.
— Ой ли? А где же, позволь спросить?
Келлз приоткрыл один глаз:
— Ты думаешь, происходящее не нравится только тебе? Мало того что я имею дело с Никко и Одиночеством – теперь мне придется ждать в Десяти Путях властей, которые ищут кощунственную магическую книгу. Вспомни, что я тебе говорил: если вмешается империя, нам всем конец.
— Я помню, – отозвался я. – Но ты не ответил на мой вопрос.
— Нет, не ответил. Наверно, потому что уже не знаю как. До твоего прихода мне были понятны мои отношения с Тенью, но теперь… – Он покачал головой. – Сейчас ему нужна не только Одиночество.
— Я уверен, что так было и раньше.
— Вполне возможно. – Келлз принялся рассеянно поглаживать усы. – Ты думаешь, он хочет того же, что и она? Стать новым Королем–Тенью?
— Черт его знает. Теперь я даже не уверен, что этого хочется ей, но Тени – да, похоже на то.
— Дневник в надежном месте? – спросил Келлз.
— Пока – да.
— Это хорошо. – Он снова взялся за усы. – Нам, знаешь ли, надо избавиться от него.
— Неужели?
Келлз вперил в меня взгляд.
— Что значит твое «неужели»? Это не книга, а какой‑то магнит.
— А также предмет, благодаря которому я еще жив, – подхватил я. – Пока дневник Иокладии лежит в тайнике, меня не тронут ни Одиночество, ни Тень.
— Ты так думаешь? – Келлз скрестил руки на груди. – Как ты поступаешь с людьми, которые от тебя что‑то утаивают? Что ты сделал с Ателем? А это Серые Принцы, Дрот. И империя. Они шутить не будут.
— Я понимаю, но пока не вижу другого выхода. Власти запрут меня за одно только знание об этой книге, и я не удивлюсь, если Тень и Одиночество замочат меня чисто из принципа, когда она окажется у них в руках. Пока книга спрятана, моя жизнь имеет хоть какую‑то ценность. Мне это по душе.
— А мне нет, – возразил Келлз. – Она нужна слишком многим, и рано или поздно тебя выследят, а поскольку ты мой человек, они доберутся и до меня. И плохо придется не только мне, но и всей организации, а я этого не потерплю.
Я сглотнул и сел прямо.
— Это тебя не касается, – сказал я.
— Прошу прощения?
— Дневник у меня, и от меня же все неприятности. Я не говорю, что тебе не достанется, но основной удар приму я. Мне и решать.
Келлз оставил усы в покое.
— Кто ты такой, мать твою растак? – Он встал. – Ты кто, расперемать, такой, чтобы решать, что будет лучше для моей организации? Я проигрываю клановую войну, а ты говоришь, что меня это не касается? Ты работаешь на меня и будешь, черт побери, делать то, что я прикажу!
— Что делать‑то? – откликнулся я. – Отдать дневник Тени, чтобы он вломил Одиночеству? Что после этого будет с нами? Под его пятой? На него уже не найдешь управы. Или ты хочешь купить Одиночество? Выдать ей на блюдечке и книгу, и Тень? О ней мы знаем еще меньше!
— С Тенью мы хотя бы общаемся, – пожал плечами Келлз. – Он будет благодарен.
— Ты сам‑то себя слышишь? Вот это самое, – я указал на дверь, – ты хочешь сделать Королем–Тенью?
— Сволочь, зато своя, – ответил Келлз.
— Прости, но разве не ты послал его к черту? И очень разумно растолковал, почему ему не видать книги!
— Тогда ты наверняка слышал и заключение. Я отдам книгу не раньше, чем он спасет мою задницу!
— Твою, – поддакнул я. – Не мою. И не Круга.
Келлз положил руки на стол и сделал глубокий вдох.
— Подумай хорошенько, – наконец сказал он. – Поставь себя на мое место, Дрот. Если Тень может спасти мою задницу, я не могу ему отказать. Моя организация еще существует только благодаря ему. И я сдержу слово. Если он победит, я отдам ему книгу.
— А как насчет властей? Что будем делать, когда они явятся?
— Он крупная рыба, – проговорил Келлз. – Все бросятся за ним. А кроме того, Тень вовсе не обязательно повторит судьбу Исидора. Быть может, он еще тебя удивит.
Я понял, что так и будет. И это меня беспокоило.
«Не отдавай ее никому. Даже мне…»
Келлз говорил разумно, но не по делу. Он видел в дневнике товар – сбыл и забыл. Я думал иначе. Нет, люди так просто не забудут о дневнике Иокладии, как и о тех, у кого он побывал. О нас, например.
— Ты понимаешь, что мы с тобой и станем главными козлами отпущения? – спросил я. – Независимо от посулов Тени?
— Понимаю, – кивнул Келлз. – Но он сначала разберется с Никко и Одиночеством, и это займет время, а мы успеем придумать, как спихнуть ее кому‑нибудь другому.
Я несогласно засопел, но Келлз сделал вид, что не слышит. Он не ждал, что я мгновенно приму его сторону, но рассудил, что в конечном счете я его поддержу. Так было всегда. Только прошлое казалось сейчас бесконечно далеким.
Потом мы принялись обсуждать Никко, Десять Путей и стратегию. Но нас хватило ненадолго: я очень устал, и Келлз отправил меня отсыпаться. Я даже не подозревал, насколько измучен, пока не вышел из комнаты.
Застонав, я поднял голову. Внизу стояли кровати… я знал это. Целые ряды кроватей… Двумя пролетами ниже… Мягкие постели…
Я все думал о тех кроватях, когда улегся на пол и свернулся калачиком, будучи рад провалился во тьму.
Я проснулся от тычка в ногу.
Перекатившись на спину, я обнаружил над собой Дегана. Тот держал короткую трость и методично тыкал ею в мою подошву. Еще я заметил, что лежу в постели в отдельной комнате. Я не стал выяснять ни того, как я здесь очутился, ни того, как прорвался сюда Деган.
— Выкладывай, – буркнул я. – Ты ведешь себя по–скотски, только если принес плохие новости.
Деган заложил трость под мышку.
— Имперские войска обложили кордон.
Да, это плохо. Я сел и сморщился от боли в спине.
— Рассказывай.
— Вояки поставлены у всех ворот Десяти Путей, – сообщил Деган. – Числом примерно в легион. Никого не впускают и не выпускают – конечно, кроме Белых Кушаков.
— Регулярная армия плюс Белые Кушаки?
— Говорят, что они начали рейды внутрь кордона.
— Зачем?
— А ты как думаешь?
Я сразу подумал о дневнике, но в этом не было смысла. Да, императору книга нужна, но окружением кордона ничего не добиться. Кроме того, это привлекло бы излишнее внимание к предмету, существование которого желательно было скрыть.
— Война, – сказал я. – Императору надоело, что ребята Никко каждый вечер играют в «Мочи Крушака». Он хочет напомнить, кто на кордоне хозяин.
А заодно и сровнять его с землей. Маркино был стар и утратил способность к пониманию и терпению.
— Давно они нас окружили?
— Часа три назад. Я слышал, что только что было спокойно, и вдруг – раз, повсюду Черные Кушаки. Они перекрыли входы и выходы за четверть часа. Никто не успел улизнуть.
Деган вздохнул, и я понял, что он сожалел об упущенной возможности взглянуть на операцию лично.
— Три часа назад? – повторил я. – Почему ты меня не разбудил?
— Я же сказал – кордон перекрыт. Куда ты собрался? Да и Келлз велел дать тебе выспаться.
— Кстати, о Келлзе. Что от него слышно?
— Осматривается на местах.
— Значит, не нравится, – заключил я, вставая.
Нога гнулась плохо, но далеко не так, как я ожидал. Я приятно удивился почти нормальной походке, когда Деган вывел меня из комнаты в коридор. Проклятый Джелем все‑таки знал свое дело.
Снаружи смеркалось. В коридоре горели свечи, в жаровне у ворот разожгли небольшой костер.
Люди Келлза суетились, как бывает только в отчаянии. Никто не говорил, но я угадывал их мысли по глазам и учащенному дыханию: «Имперцы здесь. Мы схватимся с Кушаками, как Исидор». А о судьбе Короля–Тени и его Кентов помнили все. Пленных не брали, пощады не давали и переговоров не вели.
Теперь будет то же самое, если не хуже.
— Послушай, – сказал я, – мне нужно…
И застыл посреди двора.
Переговоры. Император не вел их, но лишь потому, что ни у кого не было достойных предложений. Что дал бы ему Круг? Ничего.
А нынче?
— Что тебе нужно? – спросил Деган.
Я поднял руку – помолчи и дай подумать.
Тогда Кругу было нечего предложить, зато сейчас у нас появилась книга Иокладии. Если что‑то могло заинтересовать императора и побудить его отступиться от кордона и Круга, то это был дневник покойного Эталона.
Правда, могло и ожесточить. Возможно, он предпочтет уничтожить всех, кто видел ее хотя бы издали. Но список вышел бы чертовски длинным; вдобавок император был близок к этому, коль скоро Кушаки уже орудовали в кордоне.
Рискованная затея, способная быть спасительной. Всего‑то и нужно было предать Келлза. И Круг. И в некотором смысле себя.
Ибо наш главный закон гласил, что Круг не водится с империей, ему плевать на империю. Мы смеялись властям в лицо и делали вид, что не боимся. Мы были Кругом. Мы жили не по закону, потому что были умнее закона. А империя – что империя? Нужно избегать столкновений, не попадать под ее тяжелую руку. В карман лезть – но не часто. И никогда не верить ей, не набиваться в друзья.
А Братья, которые все‑таки к ней ладились, теряли наше доверие. Стать крысой означало подвергнуться остракизму со стороны тех, кто недавно называл тебя родней. Если я сделаю то, что планирую, передо мной захлопнутся все двери и отвернутся все друзья. Я буду мертв для Круга. Всем будет наплевать на мои мотивы, зачтется только факт. Я пойду дальше организации, дальше многочисленной семьи Круга и обращусь к империи. До этого не додумался даже Келлз, а он рисковал больше, чем я.
Меня не просто изгонят – Круг откроет на меня охоту. Так почему я вообще об этом думаю?
Потому что прочие варианты были хуже: Тень станет Королем, Келлз – его лакеем, а я – их шестеркой; или еще неприятнее: победит Одиночество, а Никко станет ее левой рукой. Оба сценария меня не устраивали, и мне не найти покоя, даже когда уляжется пыль. Либо работать на сломленного человека, либо остаток жизни скрываться от Клинков Никко, которых тот будет посылать толпами. А в итоге империя все равно сокрушит Круг.
Нет, лучше некоему Носу проникнуть в логово императора и спасти Круг или хотя бы попытаться. Меня не забудут, даже если отвернутся. Как‑нибудь переживу.
Одна беда – придется предать Келлза, но он все равно не дал бы мне добро. Он уже решил лечь под Тень, а я не мог позволить ему избрать этот путь.
— Так что тебе нужно? – повторил Деган.
— Я должен выбраться отсюда, – сказал я.
— Не возражаю, но зачем?
Я отошел в сторону – мимо проходил какой‑то Кент.
— Келлз хочет отдать дневник Тени, – сообщил я.
Деган отшатнулся:
— Тени?! Но как…
— Просто имей в виду, – оборвал его я.
— И это, как я понимаю, тебя не устраивает?
— Нет. И Одиночеству я тоже его не отдам.
Деган пристально посмотрел на меня.
— Одиночеству… Значит, она и есть второй Серый Принц?
— Да. Та, что приходила в мой сон.
Деган все изучал меня.
— Знаешь, – молвил он наконец, – ты мне не нравишься. Всерьез.
— Становись в очередь.
— Смею ли я спросить, зачем он понадобился тебе?
Я помялся, потом ответил:
— Я хочу отдать дневник человеку, которому он по праву принадлежит.
— Иокладии? – удивился Деган. – Это будет непросто, учитывая… о черт! Не Иокладии. Ты хочешь отдать дневник ему.
— Угу.
Деган поразмыслил.
— Ну, это разом решит кучу проблем.
— Я так и подумал.
— Если он оставит тебя в живых, конечно.
— Да, это вопрос, – признал я.
— Как же ты передашь дневник императору?
— Пока думаю.
— То есть не знаешь.
Я лишь пожал плечами.
— Ну, одно я знаю наверняка. – Деган взял меня за локоть и повел со двора. – Где–где, а здесь императора нет.
Я не мог отказать ему в логике, а потому просто выдал Дегану шнур с боевыми цветами Келлза и повязал такой же себе.
Мы немного прошли на восток по территории Келлза и резко свернули на север. Там было логово Никко, но только так мы могли выбраться из Десяти Путей. Имперцы навряд ли успеют перекрыть Танц–Большак, но, даже если управятся, там хватит щелей и канализационных решеток.
Улицы были пусты, навстречу попадались только редкие патрули Кентов и единичные Светляки – либо отважные, либо беспечные. Мы бросили боевые шнуры на самой границе территории Келлза, чтобы не нарываться за ее пределами.
— Допустим, мы выберемся, – заговорил Деган, когда мы нырнули во тьму арочного прохода. – Но куда дальше?
Мы слышали шум битвы, которая шла в нескольких кварталах от нас.
— К Кристиане, – ответил я. – Мне нужно попасть во дворец или хотя бы передать сообщение, а у нее есть связи.
— Ты думаешь, она согласится? – Сомнение Дегана прозвучало более чем откровенно.
— С ума сошел? Она, конечно, стерва и гадина, но не откажет. Часто ли оказывают императору такие услуги? Да она достигнет небывалых высот! А заодно выручит меня из редкой передряги – я окажусь в таком долгу, что она этот шанс ни за что не упустит.
Я перехватил улыбку Дегана.
— Что?
— Подмечаю семейное сходство.
— Прикуси язык.
Но я тоже ухмыльнулся.
Бой не приближался, и мы осторожно выбрались на улицу. Еще пара перекрестков, и мы войдем на территорию Никко. Оттуда зигзагами отправимся к намеченному участку Танц–Большака. Если повезет, за час выберемся.
Мы не прошли и половины квартала, как что‑то звякнуло. Миг спустя под ноги мне упала медная монетка–совушка. Она дважды перевернулась и упокоилась в луже.
О черт!
Деган прикрыл меня, пока монета еще вращалась, и обнажил меч. Я не шелохнулся. Смысл? Я смотрел мимо Дегана на пустынную улицу и ждал.
Тень как бы соткался из тьмы и выступил из субстанции, которая наделила его прозвищем. Деган расправил плечи и воздел острие, компенсируя разницу в росте. В прочем он остался неподвижен.
Тень остановился в пяти шагах. Капюшон развернулся к Дегану.
— Я пришел не к тебе, – молвил он голосом, где бархат скрывал металл.
— Я знаю, – ответил Деган.
— Тебе известно, кто я такой?
— Да.
— Дашь пройти?
— Нет.
Тень скрестил руки на груди.
— Что ж, тогда у нас возникли проблемы.
— У одного из нас, – уточнил Деган. – Второму достаточно придумать, как избавиться от тела.
Я тронул его за плечо.
— Все в порядке, – сказал я и посмотрел на Тень. – Меня невыгодно убивать прямо сейчас.
Тень не стал оспаривать мое мнение.
— Пройдемся, – пригласил он. – Нам нужно поговорить.
— О чем? – спросил я. – Я знаю, чего ты хочешь. Я знаю, что ты можешь со мной сделать. Я впечатлен. Но дневника тебе не видать, пока я не решу иначе.
— Ты решишь? – удивился Тень. – Я думал, это Келлз решает.
— Это еще обсуждается.
— Я так и предполагал. Ты слишком привык действовать самостоятельно и на сворку не хочешь.
— Молодец, – похвалил я и сделал шаг в обход Тени и Дегана.
— Если хочешь выбраться из Десяти Путей, я могу помочь, – заметил Тень. – При условии, что у нас состоится беседа. А если нет, – развел он руками, – то Танц–Большак перекрыт легионерами, а мои люди охраняют большую часть брешей по периметру. Я не сомневаюсь, что ты все равно выберешься, но кто знает, что окажется за стеной?
Я остановился. Чем дольше я буду выбираться из Десяти Путей, тем меньше шансов вовремя достучаться до императора. Если, конечно, меня выпустит Тень.
— Допустим, у нас беседа, – сказал я. – Что ты сделаешь, если я пошлю тебя к черту и не приму твоего предложения?
— Пойдешь своей дорогой, – сказал он, отступил на шаг и обвел рукой улицу. – Но хотя бы прогуляйся со мной и выслушай.
Деган вопросительно посмотрел на меня. «Убить его?» – спрашивал взгляд. Я покачал головой. Нет. Убить намного опаснее, чем разговаривать.
— Ладно, – согласился я. – Веди. Мы будем на шаг позади.
— Дегана не приглашали, – возразил Тень.
— Ладно.
Так или иначе, протокол Круга был соблюден. Если Тень идет на переговоры один, я тоже иду без спутника. Теоретически, он обращался со мной как с равным. С учетом обстоятельств я не был польщен.
— Держись позади за полквартала, – сказал я Дегану.
Тот нахмурился, но повиновался. Я последовал за Тенью.
— Ты должен знать, что без моей поддержки Келлзу конец, – сказал тот спустя какое‑то время.
— У него и с ней дела не блестящие. Может, без нее будет лучше.
— Мы оба знаем, что это не так. Имперские войска окружили кордон, и Келлзу некуда отступать. Еще вчера он мог покинуть Десять Путей и оставить Никко в безвыходном положении, но не сейчас.
— Хорошо, что он обрел в тебе такого верного друга, – заметил я.
— Я могу быть полезнее, если буду вооружен.
— Ты знаешь условия, – напомнил я. – Сначала спасаешь Келлза и остальных. Потом мы отдаем дневник.
— Не ты ли ввернул, что решает не Келлз?
— Я человек Келлза.
Я не сказал больше, не доверяя себе.
— Да, причем из самых надежных. – Тень наподдал какую‑то деревяшку. Она задребезжала по мостовой и остановилась у дождевой бочки. – Поэтому я не пойму, зачем он отослал тебя из кордона в такое тревожное время? Ты один знаешь, где спрятан дневник Иокладии. Это серьезный риск.
Я промолчал и только ощупал веревку Тамаса за поясом, чтобы увериться, что та на месте.
— Человек подозрительный, – продолжил Тень, – мог бы подумать, что Келлз пытается разорвать соглашение. А очень подозрительный решил бы, что Келлз послал тебя перепрятать дневник, чтобы я его не нашел. По крайней мере, пока он не добьется своего. Что скажешь?
— Скажу, что подозрительный человек слишком много думает, – отозвался я.
Под капюшоном гулко рассмеялись.
— Может быть, – произнес Тень. – Но мне уже поздно менять привычки. Поэтому я лучше поделюсь с тобой своими мыслями. Не думаю, что Келлз приказал тебе уничтожить дневник, – слишком ценная вещь. А прятать его бесконечно ты не сможешь: кто‑нибудь обязательно сочтет, что лучше ему опять потеряться, чем попасть в руки врагу. Для этого проще всего убить тебя, но, если это случится, Келлз попадет в безвыходное положение. Начать торговую войну за книгу – чистой воды самоубийство. Остается одно: ты за моей спиной и по приказу Келлза пытаешься с кем‑то договориться.
— Ты меня раскусил, – саркастически молвил я. – Я собираюсь продать дневник императору!
Тень снова расхохотался.
Мы свернули на боковую улочку, затем на другую, еще более узкую. Тьма подступала, словно стекая из‑под карнизов и из глубоких дверных проемов. Где‑то наверху заплакал ребенок. Кто‑то сонно выругался, и через несколько мгновений вопли сменились тихими всхлипами. Я принюхался – слабо пахло кошачьей мочой и плесенью.
— Не выношу предательства, – бесцветно заявил Тень. – Особенно если предают меня.
— Кто ж это любит! – отозвался я. – Но это обычный риск при заключении сделки. Доверие означает возможность ошибки.
— Вот именно.
То, каким тоном Тень произнес это слово, заставило меня замереть на месте. Слишком самодовольно, слишком уверенно.
Тень прошел чуть вперед и развернулся ко мне.
— У тебя есть выбор, – объявил он.
— Между тобой и Келлзом? Тебе не понравится мой ответ.
— Нет, – покачал он головой, – между Келлзом и баронессой Сефадой. Кого из них ты готов предать?
У меня сжалось сердце, и я не сумел скрыть потрясения. Мы прятались более чем тщательно. О нас знали только мы сами, Йосеф и Деган. Откуда?..
— Ну же! – призвал Тень, налюбовавшись моим смятенным лицом. – Ты не один умеешь вынюхивать секреты. Между вами что‑то есть, Дрот. Вот и смотри, насколько ты зоркий и с теми ли тенями…
Не следил ли он за мной на прошлой неделе? Но как засечь тень, не говоря о том, чтобы укрыться от тени?
— И это не шантаж, – продолжил он. – Шантажисты не настолько вхожи в дома жертв. Не знаю, кто она тебе – покровительница, дама сердца или партнер, да мне и не важно. Главное, что она тебе небезразлична. Насколько – не знаю, но можно выяснить.
Я коротко вздохнул, лихорадочно соображая. «Покровительница, дама сердца, партнер» – но не «родственница». Значит, всего он не знал. Тогда у меня еще есть шанс…
— Скажу проще, – продолжил Тень. – Если я не получу дневник, я не только причиню непоправимый вред Келлзу и его организации, но и вымещу свое неудовольствие на баронессе Кристиане Сефаде, вдове барона Нестора Сефады из Литоса. Но если получу, то все будут живы, здоровы и счастливы.
Он взмахнул плащом, как крылом, укрывая плечо.
— Думаю, что в таком изложении ты поймешь.
Это точно. Значит, у меня остался единственный выход.
Тень должен умереть. Немедленно.

24 

Я вытряхнул кинжал из ножен на левом запястье и ударил наотмашь. Одновременно выхватил веревку Тамаса и распустил ее, как хлыст.
Нас с Тенью разделяло не больше шага, но он все равно сумел уйти от удара и взмахнуть плащом. Клинок не сразу соприкоснулся с тканью и наткнулся на незримое препятствие. Я быстро отдернул руку, чтобы ее не опутал плащ, и хлестнул веревкой.
Дуга была широка, я нацелился на пояс. Мне было в новинку пользоваться такой чертовщиной, а потому не до изящных приемов; достаточно поразить центр тяжести и надеяться, что сработает.
Тень уже пятился. Он встретил веревку взмахом плаща, словно выставил щит, и выплюнул странную череду звуков, как пьяный с набитым ртом. Веревка ударила по плащу, и мне почудилось, что я врезал железным ломом по кирпичной стене. Веревка словно закаменела, и я чуть не вывихнул руку от мощной вибрации. Одновременно раздались четыре щелчка – сработали руны. Тень отшатнулся и едва не упал, а я метнулся вперед, не успев понять, что он оказался вне досягаемости.
— Деган! – крикнул я, придя в себя и наступая. – Деган, давай!
Тень оказался отличным бойцом. Он выровнялся, пока я приближался. Когда я приблизился на расстояние удара, он уже размахивал перед собой полой плаща, не позволяя увидеть брешь. Тень отступил, я шагнул вперед. Мне приходилось держаться ближе, дабы поединок был ножевым; достань он меч, мне было бы несдобровать даже с ночным зрением.
Я наседал. Полосовал и колол кинжалом, хлестал веревкой и снова рассекал. Задеть Тень глиммером больше не получилось, но я с удовлетворением видел, как плащ дымился в местах, где его прижгли узлы.
Мне и нужен‑то был один разрез, одна глубокая царапина. Яд действовал быстро, и если я подсеку Тень, то просто уйду в глухую оборону и подожду, когда он свалится. Но он отбивал всякое мое движение плащом, и я уже начал беспокоиться, не сотрется ли с лезвия отрава.
— Вот болван! – сказал Тень, когда я сделал финт вправо и метнулся влево. Он увернулся и убрал ногу, не успел я дотянуться веревкой.
— Сказал безоружный, – хрипло поддакнул я, бросил веревку, крутнулся и схватил его левой рукой за плащ.
Ну все, теперь ему конец.
Тень расхохотался. Он взмахнул передо мной правой рукой, когда я уже отводил кинжал для финального удара. Я успел разглядеть в его пальцах свечной огарок. Он раздавил эту штуку, и мир взорвался в агонии.
Невыносимо яркий свет пронизал ночное зрение, проникнув в голову. Все исчезло, остался огонь вместо глаз – два озера мучительной боли.
Потом я пришел в сознание и понял, что кричу. Я прижимал к лицу ладони, которые пахли метнувшейся ко мне грязной мостовой. Во рту стоял привкус крови и нечистот, и я сплюнул, чтобы избавиться от него.
Затем я услышал звон металла о металл, меча о меч. Дегана и Тени.
Я отнял руки и поморгал, проверяя, не вернулось ли зрение. Роились янтарные искры и темные пятна, вокруг переливалось радужное сияние. Перед глазами так и плавала рука в элегантной перчатке, в пальцах зажат кусочек воска с торчащим фитильком.
И боль. До сих пор жестокая.
Где‑то впереди топтались и пыхтели, звенела и скрежетала сталь. Бой был не таким скорым и яростным, как я ожидал. Затем послышалось тихое угасающее шипение. Деган выругался. Еще шаги, и снова вкрадчивый звон клинков.
Начало? Или они сражались уже давно? Боль вытворяет со временем забавные штуки, но я, похоже, отключился ненадолго. Деган не затягивал дела, когда доходило до убийства. И все же чем дольше это продлится, тем хуже для меня.
Я встряхнул головой и протер кулаками глаза. Пятна и тьма.
Мне приходилось слепнуть при использовании ночного зрения, но ни разу под действием магии столь ослепительно близкой и яркой.
Шипение повторилось. Деган рыкнул, и тут же зазвенела сталь. Быстрые, частые удары: кто‑то кого‑то теснил, но я не видел, кто кого. Еще хуже было то, что звук приближался. Я быстро пополз назад, надеясь, что если кто и налетит на меня, то это будет Тень.
Через мгновение я услышал, как Тень охнул. Я замер, ожидая падения тела.
Деган шмыгнул носом.
— Почти достал, – произнес он.
— Почти, – согласился Тень.
Они возобновили поединок.
Проклятье! В чем дело? Почему так долго? Не иначе, у Тени в загашнике нашлась еще какая‑то дрянь – но что? И что это за чертово шипение?
Я должен видеть. Мне нужно вернуться в норму. Немедленно.
Я перекатился на живот и прижал лицо к мостовой. От камней воняло грязью, дерьмом и гнилым луком. Я прикрыл руками голову, отсекая прочую ночь. Вонь невероятно усилилась, и меня чуть не вырвало, но мне приходилось держать глаза в непроглядной тьме.
Она излечила меня в ту первую ночь, когда мы с Себастьяном вернулись домой. Кристиана зажгла лампу и ждала нас на пороге, когда мы распахнули дверь и вошли. Себастьян еще не успел предупредить меня о вреде света и о том, во что он превратит ночью мои глаза. Я посмотрел прямо на лампу и взвыл от боли.
Но темнота ночного леса исцелила меня, и зрение вернулось благодаря наставлениям Себастьяна и моему усердию. Мне оставалась надеяться, что это повторится сейчас.
Я стиснул руки вокруг головы и напряженно смотрел во мрак. Глаза слезились от уличного зловония. Боль вернулась в полную силу и затопила все – глаза, голову, сознание.
Звон стали справа. Шипение. Вопль.
Боль обрела ритм, и я понял, что бьюсь головой о булыжник. Надо бы остановиться, но я не осмелился. Каждое движение и каждый удар сообщали тьме толику оранжевого цвета. Я впился пальцами в предплечья, чтобы не выцарапать себе глаза, и продолжил колотиться лбом в мостовую. Еще немного, твердил я себе. Еще один удар – и я либо прозрею, либо умру. Всего один.
И вдруг возникла цветовая волна – свет и тень, образы и формы. Я моргнул и увидел, что линии перед глазами складываются в подсвеченный янтарным сиянием рисунок цвета сандала.
Зрение! И дикая боль в орбитах, но главное и прежде всего – зрение.
Разжав пальцы, я оттолкнулся от мостовой и лихорадочно задышал, проветривая легкие.
Почти сразу я увидел Дегана и Тень. Они находились в десяти футах от меня, очерченные алым и золотым, и молча кружили с клинками наголо. Деган держал в одной руке меч, в другой шляпу краем на уровне груди и чуть на отлете. Я видел однажды, как он отвлекал шляпой противника, но то было в драке против семи человек. То, что он схватился за нее, сражаясь с одним, не предвещало добра.
В руке у Тени серебрился полумесяц – легкий, быстрый и красивый. Чуть тоньше, чем меч Дегана, и чуть длиннее. Когда клинок шевелился, лунный свет пробегал по нему плавной волной и лизал, как ночной прибой, иссиня–черную гарду. Тоже сталь Черного острова, как и у Дегана, только лучшей закалки, судя по тому, как играл на ней свет.
Другую руку Тень сжал в голый кулак, но я заметил, как между пальцами блеснул металл. Что это? Дротики? Или кастет на случай, если Деган подойдет слишком близко?
Я прищурился, подбирая ноги. Глаза немедленно заволокло туманом. Когда прояснилось, я увидел, что Тень пошел в наступление.
Он шагнул вперед, отбил выпад Дегана и вышиб его клинок с линии. И тут же взмахнул левой, швырнув в Дегана два металлических предмета. Я с удивлением узнал медные монеты–совушки.
Деган извернулся, пытаясь отбить медяки шляпой и удержать клинок на линии. Попробуй такое провернуть кто‑нибудь другой, смотрелось бы смешно – но не с Деганом. Он двигался с грацией опытного танцовщика.
Мечи скрестились высоко и сбоку. В тот же миг Деган поймал медяки в шляпу и сразу перевернул ее. Влетели совушки – пролились струи расплавленного металла. Медь шлепалась на мостовую и застывала дымящимися лепешками.
Переносной глиммер; такой не засечет ни один Крушак, пока он не сработает. А самое неприятное то, что монеты можно таскать горстями, – примерно столько и было у Тени.
Я присмотрелся к Дегану. Да, правый рукав был в нескольких местах опален. Как минимум одна цепочка отметин. Я также отследил, что шляпа Дегана совсем прохудилась; еще пара бросков – и она вспыхнет или развалится.
Я оглядел улицу в поисках кинжала и увидел его по другую сторону от дуэлянтов. Прощай, стремительный удар отравленным лезвием. Зрение восстановилось не до конца, прицел сбился, обычный нож тоже не бросишь. Неверный шаг в неправильный момент – и я попаду в Дегана, а не в Тень.
Зато веревка была ближе. Она валялась в темной луже далеко за Тенью, и вокруг узлов пузырилась вскипавшая вода.
Я пригнулся, вытащил рапиру и заскользил к веревке. Мир при моем движении время с времени расплывался и собирался вновь.
Я опустился на колени около лужи. Пальцы нащупывали веревку, а взгляд не сходил с широкой спины под серым плащом в десяти шагах от меня.
Я улыбнулся. Мне не понадобятся отличное зрение, твердая рука и уверенная походка. Достаточно сделать несколько быстрых шагов вперед и хлестнуть веревкой. И все. С этим я как‑нибудь справлюсь.
Я уже сомкнул на ней пальцы, как на мое запястье наступил сапог.
— Ай–ай–ай, – укоризненно сказали над головой. – Не время, Дрот, играть в игрушки, ты нарасхват.
Мне не нужно было смотреть, чтобы понять, кто это.
— Ты сильно не вовремя, – сказал я Шатуну.
— Хорошеньким все к лицу, – отозвался он.
Сапог поерзал. Я скривился. На шею легло что‑то холодное и твердое.
— Брось перо, – приказал Шатун.
Я выронил рапиру на мостовую.
— Теперь, – продолжил он, – оставь в покое веревку и вставай. Медленно.
Он убрал сапог, и я прижал руку к бедру, делая вид, что мне больнее, чем было.
Я извернулся и посмотрел на него. Шею холодило прямое ребро короткого меча. На лице у Шатуна играла мрачная, самодовольная улыбка. Тут до меня дошло.
— Это твоя работа? – спросил я. – Это ты сказал Никко, что я работаю на Келлза?
Улыбка Шатуна стала шире.
— Расклад был такой, что либо я, либо ты. А ты, к счастью, накосячил достаточно, чтобы байка вышла убедительной. Откровенно говоря, я удивлен, что ты еще жив.
К счастью? Байка? Значит, Шатун не знал, что я работаю на Келлза?
Он‑то считал, что все это выдумал!
О, я с удовольствием замочу этого урода!
Позади звенела сталь.
— Нам пора, – проговорил Шатун, надавив мечом. – Поднимайся.
Я повиновался, прижимая к телу якобы покалеченную левую руку. Я распрямился, Шатун сделал шаг назад, освобождая место, и в этот миг я почувствовал, что меч уже давит не так сильно. Этого‑то я и ждал.
Я оттолкнулся от мостовой обоими ногами, резко распрямился и выбросил левый локоть. Шатун вытаращился на меня и распахнул глаза еще больше, когда тот со всей силы двинул его в причиндалы.
Я пригнул голову, но лезвие все же черкнуло по коже. Впрочем, это стоило того, чтобы увидеть, как Шатун повалился на мостовую. Я вытащил из сапога кинжал и поднял веревку. Шатуна начало рвать на себя.
— Я бы, конечно, хотел, чтобы ты помучился, – сказал я. – Видят Ангелы, ты мне достаточно поднасрал, но у меня есть дела поважнее.
Шатун сморгнул слезы и перекатился на бок, поджимая к груди колени. Шатун посмотрел на меня, потом за мое плечо.
— Убей суку, – процедил он.
— Убей сам, – ответил ему голос из‑за моей спины. – У меня приказ.
Проклятье! С каких пор Шатун обзавелся напарником?
Я выпрямился с разворотом, стеганул веревкой и не достал – женщина стояла слишком далеко. Веревка мотнулась мимо, а эта баба вкрадчиво подступила и врезала мне по лицу. Я пошатнулся, вскинул кинжал, но его мигом выхватили. Тут я заметил на ней белый кушак.
Какого черта здесь делает Кушак? Где люди Никко? А то и Железный Деган? Если Шатун рассчитывал на защиту…
Она ударила снова. Моя башка грозила отвалиться после ее плюх и того, что сделал с моим ночным зрением Тень.
Я попятился, но она вцепилась в дублет, дернула к себе и замахнулась в третий раз.
— Стой! – крикнул я, бросая веревку, и выставил ладони. – Хватит!
Белый Кушак испепелила меня взглядом.
— Не хватит, – возразила она, – но пока достаточно.
Я посмотрел на нее, и в памяти что‑то шевельнулось… Точно! Свирепая улыбка, развевающийся плащ, клинок, отбивающий меня в дождь…
— Пустошь! – выдохнул я. – Ты Кушак из засады в Пустоши!
— А ты мразь, которая убила моих братьев, – процедила она. – Теперь идем.
И подтянула меня к себе за дублет. Она была высокой, широкоплечей, с осиной талией и отменной выправкой – сплошные натренированные мускулы. Глаза напоминали медные монеты в зимнее утро, а губы привыкли к суровому недовольству. Намек на мягкость присутствовал лишь в волосах – длинной каштановой косе, переплетенной белой лентой с тонким кружевом по краям.
Я вспомнил, что в Пустоши нашел ее красивой, – так и есть. Но это была красота изящно занесенного меча или утреннего озера под свежим льдом.
Я оглянулся на Дегана. Он теснил Тень; тот отступал, нашаривая в кошеле новые монеты. Я застонал. Самое время ударить сзади…
Женщина проследила за моим взглядом.
— Это Серый Принц, – сказал я. – Тень. Подумай о пере на шлем.
Она закусила губу и покачала головой.
— У меня приказ, – ответила она и дернула меня за одежду.
— Иди в жопу, Кушак! – проговорил я, упираясь каблуками. – Я не…
Ее лицо вдруг оказалось в считаных дюймах от моего. Важнее, впрочем, было то, что мои яйца угодили в тиски.
— Плевать мне на твоих дружков! – прорычала она. – Шевелись, а то мы оставим тут пару второстепенных органов.
Она сжала пальцы для ясности.
— Ты понял?
— Понял! – выдохнул я.
Она отпустила меня, развернула и дала тычка. Я полетел бы стрелой, когда бы ноги не дрожали после ее… обращения. Едва я обрел равновесие, она взяла меня за плечо и уперла в спину меч.
— А я, черт возьми? – просипел с мостовой Шатун.
— В следующий раз становись подальше, – сказала она и бросила мне: – Пошел!
Я хотел спросить, что у нее за дела с Шатуном, но воздержался: не хотелось получить по почкам. Если они вместе, то она, безусловно, не выступит передаточным звеном между нами с императором.
Взамен я сделал три нетвердых шага вперед и услышал оклик Дегана:
— Дрот!
Я улыбнулся и оглянулся на Кушака. Деган отходил от Тени, намереваясь идти ко мне. Тень тоже нашел секунду взглянуть на нас.
— Стой! – крикнул Серый Принц.
Еще лучше.
Оба направились в нашу сторону, пусть и не бегом. Они настороженно поглядывали друг на друга, не убирая клинков и готовые к любой подлости.
— Глазам не верю! – буркнула женщина в белом кушаке.
Ее пальцы впились мне в плечо. Одновременно я почувствовал резкий укол в поясницу.
— Не сомневайся, – проговорила она, подталкивая меня вперед, – я убью тебя, но им не отдам, и наплевать на приказы. Шагай.
Я пошагал. Часть меня хотела споткнуться, замешкаться… что угодно, лишь бы Деган нас нагнал. Но кинжал, упертый в спину, считал иначе. Мы свернули за угол, и я понял, что, даже если замедлю ход, это уже не будет иметь значения.
Улочку перегородил отряд Крушаков. И ждал.
— Сзади две крысы, – сообщила женщина. – Я не хочу, чтобы они шли за нами.
— Не волнуйтесь, – ответил тип в латном воротнике командира. – Мы с ними справимся.
— Как бы не так! – пробормотала женщина, когда они потекли мимо нас, но даже я расслышал ее с трудом.
Их было больше дюжины, но я знал, что она права: Крушаки не остановят Дегана и Тень, зато задержат, и мы успеем уйти далеко.
— Очень благородно – отправить людей на верную смерть, – заметил я, когда мы возобновили движение. – Это у вас обычное дело?
— Заткнись, – велела она и надавила кинжалом.
— Нет, серьезно, – не унимался я, отмечая, что мы покинули улицу и пошли по соседней, не вполне параллельной. – У тебя отлично получилось. Я знаю пару Тузов, которым бы это понравилось.
— Заткнись!
Она ввела меня в очень узкий проулок. Я чуть не касался стен по обе стороны.
Я сделал глубокий вдох, затем выдохнул.
— Знаешь, если тебе надоест работать на императора, я могу пристроить тебя в Круг.
Как я и ожидал, она взбесилась.
Зарычав, приложила меня свободной рукой о стену, явно желая повторить это еще и еще. Но я увернулся и ударил. Правда, я не попал в лицо, зато ей досталось по шее. Она пошатнулась и закашлялась.
Я рванул прочь.
Проскользнуть мимо нее в таком тесном проулке не получалось, и я устремился в противоположную сторону. Я разбрасывал мусорные кучи и даже сшиб ведро с дождевой водой – что угодно, лишь бы затруднить преследование. Сзади послышались брань и сбивчивый топот погони.
Я вылетел в какой‑то кривой переулок. Слева возвышалась ограда, я побежал направо. Через полквартала улица расширилась достаточно, чтобы вместить деревца, посаженные посередине. Я нырнул влево, надеясь, что за деревьями она меня не увидит. Кушак наконец появилась в поле зрения.
Впереди виднелся кабак. Из распахнутой двери лился свет. Под деревьями стоял одинокий столик. Десять Путей были окружены легионерами, но это не помешало какому‑то типу пропустить стаканчик на сон грядущий.
Молодцы местные, железные нервы!
Я обогнул столик по широкой дуге и сделал последний рывок. Свернем за угол, потом еще за несколько, и дело в шляпе. Потом я вернусь, выручу Дегана и разберусь с остальным по мере поступления.
Но помешало кресло. Оно полетело мне под ноги слишком быстро, чтобы увернуться. Я подскочил, но все равно запутался в ножках и грохнулся наземь. Подо мной что‑то треснуло, и я испытал испуг, но после понял, что хрустнуло в кресле, а не во мне.
На меня пала крупная тень. Я заморгал на свету, прощаясь с ночным зрением. Тень превратилась в широкоплечего человека в сером берете поверх стального ежика волос. Он улыбнулся, показав маленькие ровные зубы, и сдвинул берет толстопалой рукой.
— Правда, здорово я придумал угоститься под звездами? – произнес Железный Деган. – А то упустил бы тебя. Кстати… – Он оглядел улицу. – А где же твоя подруга?
Я застонал и начал осторожно выбираться из обломков кресла. Ссадин и синяков добавилось, но вроде ничего не сломал и не потянул.
Я перекатился на четвереньки и прикинул. Стали на мне было немного, и поясной кинжал предстал наилучшим выбором, если уместно так выразиться перед лицом Дегана. Я снова застонал и потянулся к оружию.
— Не стоит, – предупредил Железо, следя за улицей. – Мне будет неприятно сделать тебе хуже, чем уже есть, но придется, если возьмешься за нож.
Я вздохнул, медленно вытащил кинжал из ножен и бросил к его ногам. Проклятые Деганы!
До меня донеслись торопливые шаги. Постепенно они замедлились, потом замерли. Тяжелое дыхание. Я поднял взгляд. Это была Белый Кушак.
— Похоже, ты в поиске, – заметил Железо.
Женщина указала на меня:
— Он положил Шатуна. Прямо посреди улицы.
— И ты его там оставила?
— Да, потому что на хвосте у меня были Тень и другой Деган.
Железо подобрался.
— Интересно, – произнес он, – и у кого же теперь Шатун?
— Я бросила на подмогу отряд Красных. Если не дурак – сбежит под шумок.
Железо пожал плечами:
— Сейчас нам ему не помочь. Шатун либо выберется, либо нет.
Он склонился и стиснул мне горло. Я ощутил, как голова дрогнула на плечах.
— Больше никакой беготни, слышишь? – сказал он мягко, как маленькому.
— Слышу, – ответил я, и он поднял меня на ноги – наполовину вздернул, наполовину направил.
— Я заберу его, – обратился он к женщине. – Тебе лучше исчезнуть.
— Подожди, – резко ответила та. – Мы в расчете? Я выполнила уговор!
— В расчете? – проговорил Железо и расхохотался гулко и грубо, напомнив смехом горный обвал. – Ты даже наполовину не рассчиталась, Лирия. Думаешь, приволокла этого засранца Носа – и мы квиты? Как бы не так!
— Но…
— Нет! – гаркнул Железо. – Это не обсуждается. Я сам скажу, когда мы будем квиты, понятно?
Кушак – Лирия – вызывающе подбоченилась.
— Я смотрю, ты хорошо устроился.
Железо выпустил мою шею и двинулся на Лирию. Она была немного выше, но ему, похоже, было плевать.
Я раздумал бежать. Железо не устал и если поймает меня снова, то только рассвирепеет. К тому же беседа этих двоих принимала интересный оборот.
— Деганы, – медленно произнес Железо, – не нарушают данного слова. Мы не обманываем. И не терпим, когда в нас сомневаются. Это ясно?
Лирия сжала губы в тонкую бескровную линию.
— Еще один раз, – проговорила она наконец. – С меня осталась одна услуга.
— С тебя осталось слово, – возразил тот. – Посмотрим, сколько ты будешь за него рассчитываться.
Лирия посмотрела мимо него на меня.
— Я дала слово не только тебе, – сказала она, погладив белый кушак.
— Это ваши с императором дела, – отозвался Железо. – Но я не думаю, что нынче время о нем беспокоиться. Правда?
Рука Лирии потянулась к мечу и упала.
— Еще одна услуга, Деган, – повторила она, разворачиваясь, – и мы в расчете.
Железо проводил ее взглядом, качая головой. Когда она скрылась из виду, он вернулся к своему креслу и сел.
Я стоял и смотрел на место, где только что была Лирия. Железный Деган обменялся Клятвой с Белым Кушаком? Зачем ей это понадобилось? А главное, что она делала для него, помимо охоты за мной?
Железный Деган толкнул ко мне стоявшую на столе бутылку.
— Наливай, – пригласил он. – Выпей перед очередной глупостью.
Я приложился. Легкое красное вино с перечным оттенком. Я погонял его во рту и сплюнул под ближайшее дерево.
— Предпочитаешь белое? – усмехнулся Железо. – Отец учил меня не доверять любителям белого.
— Я не пью вина, – ответил я.
— Тогда я тебе сейчас горло перережу, – рассмеялся он и забрал бутылку.
Вино перетекло в кружку, затем в него.
— Итак, – спросил он, – как поживает мой Бронзовый собрат по оружию?
Я напустил на себя непринужденный вид.
— Он в хорошей форме. Опасен. Возможно, идет по моему следу.
Я надеялся, что это так.
По правде говоря, после того как к Тени прибавилась дюжина Крушаков, я даже отдаленно не представлял, как дела у Дегана. Мне доводилось видеть, как он управлялся с многими противниками, но сейчас? Дело могло решиться случайным ударом или чьим‑то везением. А у Тени наверняка остались монеты.
— Как и положено, – кивнул Железо. – В конце концов, его обязывает Клятва.
Я молчал, и Железо поднял на меня взор.
— Удивлен, что я знаю? Ха! Признаюсь, что до сего момента находился в неведении. Только подозревал. – Он сделал большой глоток. – Бронза связан с тобой, а я… кое с кем другим. Нет, я ничуть не рад; он да я – нам сходиться не след. Скажи‑ка, он знал о моем участии до Клятвы?
Я ответил долгим взглядом и нарочито медленно скрестил на груди руки. Спина начинала болеть в месте падения, но я привалился к дереву и постарался не думать о ней.
— Наглядно, – кивнул Железо. – Честно говоря, я был бы разочарован, если бы ты ответил. Но ты должен знать, что мы, Деганы, не бьемся между собой, когда можем этого избежать. Если Бронза дал Клятву, рискуя схватиться со мной, то он не прав. Победит он или нет, но в Ордене его не похвалят. Напомни ему об этом, если увидишь раньше меня, а я буду молиться, чтобы так и вышло.
— Я тоже, – кивнул я на место, где только что стояла Лирия. – Вот зачем она тебе понадобилась? Ты не хотел встречаться с Деганом – в смысле, с Бронзой. Да и кто будет спорить с Белым Кушаком? Все подумают, что она выполняет приказ императора..
— Мне говорили, что ты умен. Да, для этого и понадобилась – по крайней мере, отчасти. Что до других причин… Давай‑ка посмотрим, насколько ты сообразителен. Догадаешься?
Он осушил кружку и поставил ее на стол.
— Теперь нам лучше идти, – сказал он жестче. – Не хочу опаздывать. В конце концов, тебя «вызывают».
— Вызывают?
— Сама госпожа тебя требует, парень. – И Железо хлопнул меня по плечу. – Идем, тебя ждет Одиночество.

25 

Дом был большой, располагался удобно и оказался совершенно пуст. Ворота, украшенные литыми ветвями ивы и лавром, вели в летний сад, в котором еще не распустились цветы. Присыпанная мелким гравием дорожка огибала цветущие деревья и заросшие клумбы, ведя к высокому крыльцу.
Это была золотая малина – роскошный, хорошо обставленный дом из тех, что обычно сдавались провинциальным дворянам, когда те приезжали ко двору. Все остальное время они пустовали под присмотром сторожей, если те не сдавали их состоятельным Кентам. В таких домах устраивали игорные притоны или недолговечные бордели, а также проворачивали аферы, для которых требовались роскошные интерьеры, но я не удивился тому, что и Серый Принц снял этот дом для встреч.
Железо вел меня по дорожке, а я моргал, тер глаза и снова моргал. Мы долго выбирались из Десяти Путей, потом шли через весь город. За это время взошло солнце. Теперь его свет отражался от гравия, и глаза слезились и чесались.
Я знал, что это последствия глиммера Тени. Ночное зрение вернулось, но глаза оставались излишне чувствительными к свету, как в старые времена, когда я только–только получил от Себастьяна этот дар. Я знал, что это пройдет, вопрос – как скоро?
Я щурился и моргал, пока мы не очутились в тени парадного входа. Железо вошел без стука. За дверью открылся маленький вестибюль с плиточным полом и настенными панелями темного дерева. Внутри было прохладно. Свет проникал через пару маленьких окон высоко позади.
Я облегчен вздохнул и почувствовал, как напряжение отпустило шею и плечи. Потом заметил женщину под аркой напротив нас.
Наяву Одиночество выглядела иначе. Приталенный камзол и узкие штаны сменило неброское голубое платье, волосы свободно спадали на плечи. В уголках глаз и у губ залегли первые морщинки – не то от смеха, не то от недовольных гримас. Зато глаза были такие же, как во сне: нефритовые с золотом – оттенка, которому мог бешено позавидовать любой ювелир. Они долго изучали меня, после чего Одиночество обратилась к Железу:
— Итак?
Тот подступил вплотную и что‑то зашептал ей на ухо. Она прищурилась, но в остальном сохранила лицо бесстрастным.
Когда он договорил, Одиночество повернулась и повела нас вглубь дома, распространяя эхо от мелодично звеневших талисманов на платье и ленте. Я невольно заметил среди них жетоны паломника.
Конечно – давно пора было догадаться.
Мы прошли через три комнаты, одна больше другой. Мебель стояла в чехлах, ковры лежали скатанными у стен. Штор не раздвигали. Пахло пылью и запустением.
Четвертая комната оказалась меньше. Два низких кресла расчехлили, и между ними стоял столик из темного мрамора. На нем лежала раскрытая книга, рядом была погашенная свеча. Окна, судя по шторам и пробивавшемуся свету, занимали всю стену.
Одиночество опустилась в кресло. Я направился к другому.
— Стой, где стоишь.
Во сне она разговаривала иначе – мягко, искренне. Сейчас в ее голосе осталась холодная сталь.
Я остановился и заложил большие пальцы за пояс. Железный Деган встал в нескольких шагах позади.
— Ну? – проговорила Одиночество, когда стало понятно, что я не заговорю первым.
— Дневника у меня при себе нет, если что, – сказал я.
— Это я и так вижу. Где он?
Я заметил, что в гневе она шепелявила сильнее.
— Я не сказал ни Келлзу, ни Тени. Почему ты решила, что скажу тебе?
Одиночество откинулась в кресле и скрестила вытянутые ноги. Они были хороши.
— Им не удалось тебя взять. А мне удалось.
— Угрозы! – усмехнулся я. – Как изощренно!
И сложил руки на груди.
— Дай кое‑что объяснить. На меня напал Никко, меня обхаживал Келлз и отлупила Белый Кушак, я нашел в своей спальне парящий труп; я дрался с Тенью – и все это за три дня! И это лишь основные события. Поэтому ты поймешь, если я скажу, что мне начхать на твои угрозы. Если хочешь получить дневник Иокладии, тебе придется привести доводы получше, чем «кровь пущу». Я с самого начала кровоточу и больше не парюсь. Предложи что‑нибудь другое или заглохни, к гребаной матери.
В комнате повисло молчание. Я уловил скрипы старого дома, звон колокола в далеком храме и то, как Железный Деган переступил с ноги на ногу. От последнего звука моя шея напряглась.
Одиночество не пошевелилась. Она сидела, смотрела, и только в глазах зажегся огонек.
— Ирониус, – сказала она наконец, и я чуть не подпрыгнул, – оставь нас.
Позади на миг наступила тишина, после чего я услышал, как Железный Деган повернулся и пошел прочь. Он ступал необъяснимо тихо для своих габаритов.
— Никогда не доверяй наемникам, – произнесла Одиночество, когда дверь затворилась.
— Даже Дегану?
— Особенно Дегану. Я опасаюсь людей, которые клянутся пожизненно. Еще больше стерегусь тех, кто готов напомнить об этом в любой подходящий для них момент.
— И все же работаешь с Деганом.
— Иные неприятности крупнее прочих, – сказала она.
Я согласился, хотя и не отнес услышанное на счет Бронзового Дегана. Я видел, на что он пошел, и был потрясен до сих пор. Мои тревоги сводились к тому, жив ли он, мертв ли Тень, грозит ли опасность сестре. Меня не заботил мой долг перед Деганом, – скорее, грела надежда, что он все‑таки уцелел и продолжал отстаивать мои интересы.
Одиночество указала на кресло:
— Прошу.
Я сел.
— Расскажи, что ты знаешь о Десяти Путях.
— Это гадюшник, – отозвался я.
— И это все?
— Его окружили войска.
— И все?
— И там идет клановая война, которую развязала ты.
Одиночество и ухом не повела.
— Отлично. А зачем я ее развязала?
— Тебе лучше знать.
Она улыбнулась ярче, чем сверкнула бы бритва.
— Так не пойдет. Выкладывай все, что знаешь, а я заполню лакуны.
— По своему усмотрению? Нет. Мы выскажемся на равных обо всем с начала и до конца.
Одиночество села глубже и сплела пальцы на уровне лица. Послышалось постукивание. Я не сразу понял, что она барабанила по зубам ногтем большого пальца.
— Идет, – согласилась она. – Но ты рассказываешь первым. Мне нужно знать, что думают Келлз, Никко и Тень о моих видах на Десять Путей. Ты был для них главным источником сведений. Я хочу услышать твою версию, пока ты не начал подгонять ее под мою.
Я вынул из кисета зерно ахрами и принялся катать в ладонях. Оно нагрелось, намокло от пота и резко запахло мускусом. Я наклонился и вдохнул – старый дружок в чужом доме.
Передо мной сидела женщина, которая посоветовала мне – во сне, между прочим, – спрятать книгу и никому о ней не говорить. Мне пришлось исходить из того, что игра продолжалась. Но между осторожностью и глупостью большая разница, а утаивать информацию от Серого Принца, который готов пойти тебе навстречу, было глупо. Я сомневался, что в обозримом будущем получу предложение лучше.
— Добро, – сказал я, продолжая вдыхать из горсти. – Ты хочешь стать Королем–Тенью. Война в Десяти Путях нужна тебе, чтобы стравить Никко и Келлза, а потом взять их к ногтю. Дальше ты захватишь их территории, а после и всю Илдрекку.
Одиночество не шелохнулась.
— А что другие Принцы? – спросила она. – Им и дела нет до такого расклада.
— Поэтому тебе и нужна книга – чтобы справиться с ними, если они вздумают вмешаться.
— Вот как! – (Цок, цок, цок – ногтем по зубам.) – Ты так и сказал им?
Я положил зернышко в рот и погонял, повторяя звук: цок, цок, цок.
— Более или менее.
Одиночество улыбнулась. Сначала я подумал, что ее развеселило мое передразнивание, но она рассмеялась:
— Я готова расцеловать тебя, Дрот. Это просто прекрасно!
— Мм?.. – не понял я.
— Если Никко, Келлз и Тень считают, что я хочу подмять под себя Илдрекку, то они попытаются остановить меня, как только я начну действовать вне кордона. На самом деле им вовсе не нужны Десять Путей, а потому они отступят оттуда, чтобы не пропустить дальше. А это значит, что кордон падет даже быстрее, чем я думала. – В ее глазах зажглось темное пламя. – А если война ограничится кордоном, империя отведет войска. Когда доломает его, конечно.
Она снова рассмеялась, хлопая в ладоши.
— Ах, это замечательно! Мне нужно платить тебе за такие сказки!
Я выпрямился в кресле, внезапно ощутив себя далеко не столь умным, как минуту назад.
— Значит, дело в Десяти Путях? – выдавил я. – Все эти подставы, слухи, стравливание Никко и Келлза, даже участие империи – лишь ради того, чтобы захватить кордон? И ты не хочешь стать Королем–Тенью?
— О нет, черт побери! – воскликнула Одиночество. – Мне хватает забот вообще без королей, тем более в моем исполнении! Нет, мне нужен только кордон.
— Но зачем? – задал я очевидный и ожидаемый вопрос.
— Ты уверен, что хочешь знать?
Нет.
— Да.
— Я так и думала.
Одиночество улыбнулась и подалась вперед.
— Потому что давным–давно кордон назывался иначе. Не «Десять Путей», а «Десять Мудрецов».
Я осознал, что разжевал и проглотил ахрами и даже не заметил. Пришлось взять второе.
— Насколько давно? – спросил я, начиная догадываться, что влип в скверную историю.
— Примерно когда Стефана Дорминикоса провозгласили императором, – ответила она. – И до начала Бесконечного Цикла.
— А почему его назвали «Десять Мудрецов»?
— По–моему, ты и сам понимаешь, – улыбнулась Одиночество. Я промолчал, и она пожала плечами. – Его назвали «Десять Мудрецов» в честь людей, которым Стефан Дорминикос даровал эту землю. Он отдал кордон десяти Эталонам для беспрепятственных изысканий.
— И одним из них была Иокладия Неф, – произнес я.
— В том числе, – кивнула она. – Иокладия вела этот дневник, чтобы подстраховаться, хоть это и не помогло.
— Подстраховаться? – переспросил я. – Зачем, если она служила императору?
— А зачем слуге всесильного владыки страховаться?
— Чтобы защититься от него.
— Совершенно верно. Император отвел им кордон Десяти Мудрецов не для того, чтобы они занимались имперской магией. Он велел им заняться магией душ и потребовал сделать себя бессмертным.
Одиночество подалась ко мне еще ближе и вперилась в мои глаза.
— Ангелы не избирали Стефана Дорминикоса Бессмертным Императором – он сам это придумал. Он поручил Эталонам сделать его бессмертным, но те не сумели и добились только реинкарнации. Поэтому они разделили его душу на три части и сделали так, чтобы те непрерывно воплощались одна за другой. Так Стефан Дорминикос стал Маркино, Теодуа и Люсиеном. Ангелы к этому не имеют ни малейшего отношения.
Сердце екнуло, но я не заметил.
— А Эталоны? – спросил я, уже зная ответ.
— Убиты. Все десять со всеми присными – слугами, учениками, пекарями. Всех перебили за одну ночь. Император велел окружить кордон, ввел туда войска, а когда там не осталось ни одной живой души, приказал спалить все дотла. Кордон без счета перестраивали и каждый раз чуть изменяли название. Но под этими наслоениями Десять Путей остаются Десятью Мудрецами. И там похоронено много тайн.
— Например, дневник Иокладии, – вставил я.
— И дневник Иокладии тоже, – согласилась Одиночество. – Он самый полный, но есть и разрозненные записки, обрывки других дневников, древние руны и круги силы – все скрывается там. И я хочу это раскопать и вытащить на свет, а потому нуждаюсь в Десяти Путях.
Я пялился на нее, пытаясь осмыслить услышанное. Если это правда, то Ангелы и впрямь не имели отношения к реинкарнациям Стефана Дорминикоса. А если это так, то сама основа империи, само его право на Бессмертный Престол в качестве посредника между Ангелами и людьми – выдумка, блеф и гребаная разводка.
Мир пошатнулся, и мне было наплевать.
— Но как? – выдохнул я, нуждаясь в опоре. – Как им это удалось? Религия, культы, голимая вера – невозможно!
— Еще как возможно, – возразила Одиночество, сверкнув зелеными глазами. – Как ты распускаешь слух? Рассказываешь нескольким ключевым людям историю, велишь разносить и отходишь в сторону. Если все сделано правильно, слух заживет своей жизнью. Смотри, как я управилась с Никко и Келлзом в Десяти Путях, а ведь это пустяк. Теперь представь, на что способен император, тем более при многолетней подготовке. Он мог заложить основы культа, создать армию фанатиков, настроить на свое возвращение бюрократию. Эталоны придумали Бесконечный Цикл не за одну ночь, а он не в тот же день умер. У него было время сплести заговор и заложить фундамент, чтобы возродиться в империи, которая ждала бы его возвращения, опираясь на веру. А что произошло, когда он вернулся? – Одиночество развела руками. – Все было подтверждено. Труднее всего оказалось покончить с Первым Регентством, когда императору не захотели отдать власть, но после осталось лишь оправдывать ожидания и регулярно возрождаться.
Я потер виски. Боль вернулась, но я знал, что причина была не только в перенапрягшемся зрении.
— Но зачем? – спросил я. – Зачем так цепляться за трон?
— Зачем Стефан убил своего дядю и провозгласил себя императором? – спросила Одиночество.
— Чтобы спасти империю, – брякнул я.
Во всяком случае, так говорили. Теперь я не был в этом уверен.
— Именно, – отозвалась Одиночество. – Он спас империю, но также знал, что, как бы прочно ни утвердился, настанет день, когда государство снова окажется в опасности. Ты же знаешь историю: рано или поздно на трон восходит человек, который обращает в прах дела своих предшественников. Если таких наберется много, то империи конец. – Одиночество воздела палец. – Если только…
— Если только он не останется навсегда, – подхватил я.
— Во всяком случае, такова теория. И до сих пор это получалось.
— Но как же Ангелы? – не сдавался я. – Стефан, как вернулся, постоянно называл себя Избранным. Если они не возвращали его, то почему не свергли?
— Откуда мне знать? – пожала плечами Одиночество. – Я не богослов. Что бы они ни думали, это дело их и Стефана. Насколько нам известно, безумие, постепенно одолевающее его, и есть наказание за святотатство. Но я надеюсь, что это не так. На мой вкус, оно слишком легкое.
Я снова потер виски и полез за кисетом с травами. Его не было. Разумеется. Я давным–давно простился с моей одеждой. Я потянул перешитый шов Нестерова дублета, и тот поехал. Так или иначе, с этим нарядом придется расстаться.
— Прошу прощения за вопрос, – молвил я, – но пойми правильно. Откуда, черт побери, тебе все это известно?
— Ты хочешь увериться, что я не сошла с ума и не выдумываю?
— Есть такая мысль, – признал я. – Даже ты согласишься, что этого не вычитать в историческом труде.
— У меня есть фрагменты другого дневника, – ответила Одиночество. – Обрывки, отдельные страницы, но этого достаточно, чтобы составить общую картину. Остальное я собрала по частям из древних трактатов, о которых ты, я уверена, даже не слышал; из еретических богословских трудов и других источников. Как ты понимаешь, сведения об этом аспекте… истории империи… не лежат на поверхности. Но они есть, если знаешь, где искать.
— А ты знала, где искать, – заметил я с долей ехидства.
— Как и ты.
Я чуть поерзал. Она была права: мне не составило бы труда выяснить, правду она говорит или нет. Я мог заглянуть в дневник Иокладии. Одно это побуждало меня поверить ей – по крайней мере, сейчас. Оставалась одна проблема. В этом случае я влипну в историю, грандиозность которой превосходила всякое воображение.
Я занервничал. Меня одолели подозрения. Она отвечала на все мои вопросы, кроме главного: зачем?
— А Тень? – спросил я. – Как он вписывается в происходящее?
Одиночество помрачнела.
— Никак, – сказала она. – Во всяком случае, до недавнего времени.
— Откуда он узнал про дневник?
Одиночество не ответила.
— Ты обещала выложить все, – напомнил я.
— Оказалось, что один из моих людей – Длинный Нос, – огрызнулась она, и я удивленно вскинул бровь. – Скажешь хоть слово, – резко добавила Одиночество, – и Железо придаст тебе занятные, неповторимые формы.
Я вскинул руки:
— Сугубо профессиональный интерес.
Быть Длинным Носом и шпионить за Одиночеством – чума, а не авантюра.
— Как много известно Тени?
— Тень знает, что дневник существует, но вряд ли вполне понимает, о чем там речь. Для него это источник силы, кладезь великих чар. Я не думаю, что он знает о его связи с империей, но даже если и знает, дневник все равно для него небывалый соблазн и угроза сам по себе. Тень, овладевший секретами имперской магии, есть нечто, о чем я не хочу даже думать. Но если он завладеет записями Иокладии и осознает их истинную ценность…
— Он ими воспользуется, – сказал я.
Я не очень понимал, что представляет собой Тень, но мне хватило свидания с Келлзом. Тень не упустит возможности сравняться с императором.
— Он разнесет Десять Путей по камешку в поисках остальных дневников. А когда найдет все – запустит Бесконечный Цикл, но для себя.
— И у нас окажется два бессмертных императора вместо одного, – сказала Одиночество. – Один для Светляков, другой для Кентов.
— А тебе ничего не перепадет, – усмехнулся я.
Одиночество прищурилась:
— Что ты хочешь этим сказать?
— А что мне, черт побери, говорить? Ты заявляешь, что ищешь дневник Эталона, что там раскрыты тайны реинкарнации и ты хочешь перерыть Десять Путей в поисках всего, что имеет отношение к этому процессу. Пусть ты не хочешь стать Королем–Тенью, но я уверен, что тебя очень интересует бессмертие.
Одиночество вскочила так быстро, что звон амулетов слился в единый звук.
— Вот как ты обо мне думаешь? – взвилась она. – Считаешь, что я хочу разделить душу и оживать? Ищу вечной жизни в урезанном виде?
— Зачем же еще? – поддел ее я нарочно. – Зачем искать дневник и рыться в Десяти Путях, если не воспользоваться рецептом? Если тебе не хочется возрождаться?
— Затем, что знание необязательно применять одинаково! Глиммер работает в обе стороны!
Проговорилась. Я сел прямее, переваривая услышанное.
— Проклятье! – Одиночество врезала ногой по столику. Тот качнулся и с грохотом рухнул. Мраморная столешница разлетелась на куски. Железо немедленно сунулся в дверь, и Одиночество махнула ему уйти.
— Не так я хотела обсуждать эти материи, – призналась она. – Сперва собиралась выяснить, на чьей ты стороне.
— Твоя цель – император? – спросил я, проигнорировав ее жалобу. – Дело не в Тени и Круге, а в нем! Ты хочешь свергнуть гребаного императора!
— Нет, – скорбно покачала она головой. – Мятеж – это слишком просто. Сколько их уже было – не сосчитать. Я хочу его убить. Навсегда. Мне нужно понять, как первые Эталоны сделали его бессмертным, и разрушить их чары.
— Ты спятила, – сказал я.
— Не вали с больной головы на здоровую. Это император спятил. Все три воплощения Стефана Дорминикоса – Маркино, Теодуа и Люсиен – со временем впадают в безумие.
— Подумаешь, откровение! – пожал я плечами. – Всем известно, что к старости они выживают из ума. Всегда так было. Вот почему следующая инкарнация или Регент стоят наготове, когда правящей ипостаси исполняется пятьдесят.
— Но это не безобидное слабоумие, – возразила Одиночество, – и так было не всегда. Это началось двести пятьдесят лет назад. До Теодуа Шестого Регентство не было постоянной должностью, Регент не имел двора и не жил в одном дне пути от Илдрекки. Перемены начались, когда на исходе правления рехнулся Теодуа. С тех пор безумие усиливается: император сходит с ума все раньше и основательнее.
Я задумался над ее словами и тем, что читал в исторических трудах, а также о рассказах Ликонниса про Четвертое Регентство. Если взглянуть на историю империи с точки зрения Одиночества, то шаблон действительно вырисовывался. Регенты чаще вступали в должность, воплощения реже покидали столицу и до начала своего правления, и во время него. Черт, да сказывали, что Маркино, Теодуа и Люсиен раньше общались друг с другом! Такого больше не было ни официально, ни, по всей вероятности, приватно.
— Скоро, – продолжила Одиночество, – речь пойдет не о державных стариках, одержимых паранойей, которые пускают слюни, а о трех активных, бодрых, толковых претендентах на трон, каждый из которых убедит себя в злонамеренности остальных. У них разовьются паранойя, слабоумие и бред величия, подкрепленные огромным государственным аппаратом. Уже сейчас каждое новое воплощение относится к своим предшественнику и наследнику намного хуже, чем первые пять веков. Открытая война между ними – вопрос времени.
— Гражданская война? – переспросил я, не веря.
Одиночество кивнула.
— Гражданская война между тремя императорами, каждый из которых регулярно возрождается из мертвых, жаждет мести, способен собрать и повести за собой армию. И так цикл за циклом.
— Но империя и раньше переживала кризисы, – возразил я не столь уверенно, как хотелось. – Правление Претендентов, Мятеж Бастардов, предательство Белых Кушаков под командованием Серебряного Ястреба – имперский двор выживал вообще без воплощений Стефана. Кто сказал, что он не справится с полоумным императором?
Одиночество скрестила руки.
— Сам подумай. Даже полоумный император остается императором.
А люди ему подчинялись. По крайней мере, одной из версий. Но если им придется выбирать между тремя станами, то в стране начнется хаос, которому не будет конца.
Мир, доселе шатавшийся, начал рушиться. Я чувствовал приближение ужасных событий. Когда нас накроет волной, она снесет все, и строить под ударом плотину может только глупец.
— Это не мое дело, – сказал я и встал поспешнее, чем хотел.
Картинка дрогнула, но сразу выровнялась. Моя забота – Келлз, сестра и собственно я, а не судьба империи.
— Я член Круга, и не мне противостоять императору, не говоря о херне со спасением империи. Пусть устаканивается сама.
— Ой ли? – лукаво поинтересовалась Одиночество. Она уже села и устроилась поудобнее. – Я так не думаю. Ты спрятал дневник не только потому, что боишься за свою шкуру, Дрот. Думай ты о себе, давно отдал бы его Келлзу, Никко, Тени, а то и мне. Это было бы просто, особенно для тебя. Но ты этого не сделал.
— Никто не застрахован от ошибок, – ответил я.
— Да, но ты‑то не ошибся. И знаешь почему? Потому что в глубине души хочешь быть игроком. Ты знал, что дневник важен, а потому будешь важен и ты. И знаешь, Дрот, у тебя получилось. Ты в игре, и неважно, нравятся ли тебе финальные ставки. А я пригласила тебя, чтобы сказать, что теперь уже поздно умывать руки и удаляться.
— Смотри, как это делается.
Я пошел к двери, готовый к тому, что Одиночество кликнет Железо. Но та лишь вздохнула.
Потом произнесла то самое слово:
— Лицемер.
Я остановился, хотя и не обернулся.
— Что?
— Я наслышана о тебе, Дрот, – проговорила Одиночество. – Тебя описывают по–разному: крутой, опасный, упорный, умный. Слыхала и другое, не столь приятное. Но прозвучало слово, которого я почти никогда не слышу в разговорах о Кентах.
— Только от «честного» воздержись, – отозвался я. – На это даже я не куплюсь.
— Не честный, – возразила она со смешком. – Но близко к тому. Тебя называют человеком чести.
Теперь я повернулся.
Одиночество нацепила свою лучезарную улыбку.
— Представь, что так называют нас, «помойных крыс». Я слышала такие отзывы о ноблях, воинах, священниках – даже о купцах, помоги мне Ангелы, но очень редко – о Темняках, и никогда – о Носе.
Она поднялась. Я смотрел, как она шла ко мне и мягко давила мраморные осколки.
— Когда человеком чести всерьез называют такого, как ты, – тихо проговорила она, – я гадаю, правда ли это, или человек надышался дыма? Знаком ли ты с честью, Дрот? Предан ли ты не только боссу и друзьям, но и Кругу? Потому что о нем и речь. Если хочешь остаться в живых, держать дневник козырем в рукаве и заслужить наше серьезное отношение, то тебе придется понять, что дело выше твоих интересов. На кону стоит судьба всех Кентов – выживут ли они, угодят под хомут или будут истреблены властями. Ты не знаешь всей картины – она больше, чем одна организация. Мне кажется, что, не будь тебе это важно, тебя бы здесь не было. Думай ты только о себе, ты бы давно загнал или обменял дневник.
Одиночество сделала последний шаг и подступила вплотную. От нее исходил аромат ванили, кедра и летнего вина.
— Что скажешь, Дрот?
Я заглянул в ее зеленые глаза и понял, что мне не врали, когда говорили, что людей она подбирает сама. Она была хороша – дьявольски хороша. И вдобавок права.
Раньше я собирался – да к черту, мог и сейчас – дойти ради Круга до императора даже ценой измены Келлзу, изгнания и травли. Я должен был это сделать.
Но это не означало, что я обязан отдать дневник ей за красивые глаза и сладкие речи.
— Даже если ты права и я намерен спасти Круг, мне все равно непонятно, чего я добьюсь, передав тебе дневник. Если придется спасать нас от истребления, то я лучше пойду к имперцам. Если дневник и впрямь такой важный, я сумею договориться с императором к выгоде как для Круга, так и для меня. А если отдам тебе, то ничего подобного не добьюсь.
Одиночество медленно кивнула.
— Хорошо, – проговорила она. – Ты это понимаешь. Молодец.
— Что понимаю?
— Угрозу, исходящую от империи.
— Ну, это трудно не заметить: они окружили кордон и собираются перебить Кентов.
Одиночество покачала головой.
— Я говорю не о Десяти Путях, Дрот, и даже не о судьбе Исидора. Я внушаю тебе то, что император сходит с ума и три его воплощения вступят в войну и потянут за собой всех – всю империю, включая Круг. Тебе не приходит в голову, что мы окажемся по разные стороны баррикад? Что Серые Принцы с Тузами начнут ради личной выгоды служить разным хозяевам? Война охватит не только леса и поля, но выплеснется на улицы. Разве Стефан Дорминикос не воспользуется таким прекрасным орудием, как мы, несмотря на извечное к нам презрение, а после не избавится от нас, так как мы всего–навсего Круг?
Нет, Дрот, речь идет не о сиюминутной угрозе, а о нашей судьбе. О том, что случится через пятьдесят, сто, двести лет. Речь идет о выживании Круга как структуры, как образа жизни. Если империя падет, с ней настанет конец и Кругу. Как не бывает без света тьмы, так и его не будет без империи. Великая ирония в том, что если мы хотим сохранить империю, а с ней и Круг, то нам придется убить императора.
Я был прав, мне сразу не понравился наш разговор. Я сглотнул и попятился. Одиночество шагнула вперед.
— Какое мне дело до Круга через сто лет? – спросил я.
— А какое сейчас? – парировала она. – Ты давно мог выйти из игры, но не вышел, потому что ты один из нас и человек чести. Потому что ты умен и видишь картину в целом.
Я стоял и молчал. В голове бестолково роились мысли. Их было слишком много, и я не мог выцепить ни одной. Впрочем, нет. Одна представлялась совершенно ясной.
Одиночество была права. Будь она проклята, но она права.

26 

Я посмотрел ей в глаза. Она улыбалась, и те искрились. Одиночество была права. Насчет цели, насчет императора – может быть. Я еще думал.
Но она была совершенно права насчет меня.
Я не мог уйти, потому что ставки были высоки. Слишком многое могло – только могло! – сложиться именно так, как она говорила. Я знал, что в истории полно такого невероятного дерьма.
Проклятье!
Но ее правота и мое понимание оной не означали, что я должен радоваться дальнейшему и облегчить ей жизнь.
— Одно дело быть человеком чести, – проговорил я. – Но светлые чувства не помогут мне на улице и не отвадят Клинков. Если я отдам тебе дневник, то я предам Келлза, унижу Тень и взбешу императора. Мне нужно что‑то еще, помимо счастливого кентовского будущего, чтобы игра стоила свеч.
Одиночество понурилась.
— Неужели денег, Дрот? Я надеялась на большее. Но если ты…
— Я ни слова не сказал о соколиках.
Глаза чуть сверкнули.
— Чего же тогда? Работы?
— Я завязал с работой на дядю, – отмахнулся я. – Чересчур утомительно. В Тузы мне тоже не хочется.
Я насмотрелся на Никко с Келлзом и не желал себе таких же проблем.
— Но чего же еще? – удивилась Одиночество. – Только не говори, что хочешь снова стать Широким Носом.
Я подошел к зашторенной стене и чуть раздвинул ткань. За ней, как я и думал, оказалась стеклянная стена и двери по ту сторону.
Солнечный свет обжег глаза, но я продолжил смотреть на сад. За ним не ухаживали, и он сплошь зарос ярко–зеленой травой, где беспорядочно распустились цветы – желтые, красные, голубые, белые и оранжевые. Мне вдруг захотелось разбить стекло и наполнить пыльную и затхлую комнату свежим запахом земли, молодой поросли и влаги.
Вместо этого я выпустил штору.
— Я хочу, чтобы ты меня прикрывала, – сказал я, не оборачиваясь. – Той же защиты, что для твоих людей, но без ниточек. Я хочу, чтобы за мной, на случай чего, стояла организация, но я не желаю в ней числиться. Я хочу, чтобы люди знали, что, наезжая на меня, они наезжают и на тебя, но говорить буду сугубо от своего имени.
Она ахнула.
— Ты хоть слышишь, что говоришь? Никто не заключает со мной таких соглашений – да и ни с кем! Никто!
— Если это так важно, могу выполнять разовые поручения, – кивнул я. – Мне просто не хочется тебе принадлежать. Каждое дело будет оговариваться отдельно. В прочих случаях я буду, если ты согласишься, работать с твоими людьми, а они не станут меня использовать, пока я не дам отмашку.
Я повернулся к ней лицом.
— Мне понадобится поддержка. Никко загнал меня в угол, и мне не заработать на его территории, а на стороне Келлза я не светился много лет. Мне кое‑что капает, но мало, чтобы действовать самостоятельно. Нужно больше. Когда в Десяти Путях все уляжется, мы сможем обговорить детали, но знай, что мне не обойтись без своего куска пирога.
— Ты… – начала Одиночество.
– …владеешь дневником Иокладии, – договорил я, – единственной вещью, нужной тебе для спасения империи.
Веселые искры в глазах Одиночества сменились холодным блеском.
— В чем дело? – осведомился я. – Твоя честь обходится слишком дорого?
Негодованием полнилось все ее существо. Как я смею так с ней разговаривать? Но она молчала. И я знал, что выиграл – пусть не все, но партию.
Я указал на пустое кресло среди обломков мрамора:
— Присядь. Я еще не закончил.
— Ну как, хорошо сидит? – поинтересовался Железный Деган.
— Сойдет, – отозвался я, в третий раз одергивая дублет и минуя третий же квартал. – Правда, прошлый хозяин был поуже в плечах.
— Скажи спасибо, что вообще что‑то нашли, – отозвался он. – На тебя не очень‑то подберешь, хоть обойди весь город.
Новая одежда стала последним и самым мелким из моих требований. Но Одиночество уже была сыта мной по горло. Она приказала срочно подыскать мне что‑нибудь и чуть не вышвырнула за дверь.
«Срочно» означало обноски: темные бриджи, штопаные чулки – некогда желтые или белые, но теперь никакие, – поношенную льняную рубашку, дублет и жупан с разрезом – то и другое блекло–бордового цвета. Ничто из этого не сидело на мне как следует, а в жупане кое‑кто обитал, но все равно это было лучше, чем спешно перекроенные шмотки Нестора.
Вдобавок на мне были мои собственные сапоги, а главное – мне выдали пару новых кинжалов и до странного приличную рапиру, найденную в самом доме.
— Туда, – сказал я, указав на сине–белый полосатый навес по правую руку.
Оттуда тянуло жареной рыбой, луком и перцем.
— Ты спрятал там книгу? – неверяще спросил Железо.
— Нет, – сказал я. – Я хочу есть. Со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было.
Мы были на границе кордона Каменной Арки, откуда до площади Пятого Ангела еще идти и идти. Железо одним зорким взглядом окинул послеполуденные толпы. Мы находились на территории Никко.
— Я тоже не прочь перекусить, – заметил Железо, облизнув губы. – Только не отходи.
— Не парься, – ответил я.
Железо приставили ко мне в качестве телохранителя и надсмотрщика. Одиночество не хотела неприятностей ни со мной, ни от меня, пока я не добуду книгу.
Моим требованиям она уступила с большой неохотой. Зато прикрыть Кристиану согласилась на удивление быстро, хотя никак не могла понять, зачем мне защищать баронессу. Она позаботилась подчеркнуть, что гарантировать защиту от Серого Принца, особенно Тени, не мог никто. Я и сам это знал, спасибо Урок, но все равно был признателен за честность.
Защитить же от Тени меня было еще труднее. Придать мне в помощь Рук не имело смысла и вряд ли бы помогло. Все, что придумали, – дать Тени знать, что я перешел под крыло Одиночества и нападение на меня есть нападение на нее. Они находились на грани войны, и я сомневался, что это подействует, однако другого выбора все равно не было.
К лотку стояла маленькая очередь, но мы сразу прошли вперед. Светляки зароптали. Железо послал им взгляд, и этого хватило.
Над решеткой стоял маленький человек с желтоватой кожей и блеклыми волосами уроженца степей. Он раздувал уголья и переворачивал рыбу величиной с ладонь, одновременно нарезая лук, измельчая приправы, подливая оливкового масла на сковороду и неустанно мурлыча что‑то под нос.
— Привет, Ралл’ад, – поздоровался я. – Хороший улов?
Руки Ралл’ада застыли – одна тянулась к огню, другая занесла над разделочной доской нож. Он побледнел и вскинул взор.
— Пожалуйста, уходи, – прошептал он с сильным акцентом.
Я состроил гримасу. Это Никко, как пить дать. Весть о моей опале распространилась повсюду, и даже бывшие Уши вроде Ралл’ада старались забыть о нашем знакомстве. Я не винил его, так как он беспокоился за жену и восьмерых детей. Но есть все равно хотелось.
— Я вижу, у тебя нынче соленые желтобрюхи? – сказал я, заглядывая в ведро с выпотрошенной и вычищенной рыбой. – Дай‑ка нам двух…
Железо похлопал меня по плечу, поднял три пальца и указал на себя.
— Нет, четырех, получше.
Ралл’ад покорно склонил голову и бросил на сковородку горстку красных перчиков. Они мгновенно зашипели и заплевались маслом.
Мы с Одиночеством немного обсудили Никко. Я, конечно, хотел, чтобы его замочили – как за Эппириса, так и на будущее, чтобы мне не оглядываться всю жизнь. Но она уперлась намертво. Никко был ее противовесом в Десяти Путях, и без него кордон погрузился бы в хаос, похоронив всякие планы. Она предложила поговорить с Никко и объяснить, что я неприкасаем.
Я только рассмеялся. Никко плевать на Серого Принца, когда речь идет о мести. Но она считала иначе, и мы закрыли тему. Мне показалось, что ее не грела мысль о том, чтобы встать между Никко и мной, и если я разберусь с ним по–своему, она не станет возражать, коль скоро это не помешает ее планам.
Ралл’ад поиграл сковородой и бросил по ходу нарезанный лук. Чад обжег мне глаза, одновременно вызвав слюну.
— Мне конец, если увидят, что я с тобой разговариваю, – прошипел Ралл’ад.
Он снова подбросил рыбу – дважды – и отставил скороводу на стол. Затем взял миску с нарезанной мятой, петрушкой, чесноком и кускусом.
— У Никко везде глаза и уши!
— Я знаю, – сказал я. – Сам был таким, не забыл?
Повар побелел.
— Да не волнуйся ты. Если что, передашь Никко, что я пошел к Пяти Столбам, – он тебе еще спасибо скажет.
— А ты и правда туда идешь?
— Рыбу не пережарь, – улыбнулся я.
— Ни в коем случае, – отозвался Ухо.
Главный затык в переговорах с Одиночеством был связан с Келлзом. Я настаивал на том, чтобы его оставили в покое – по крайней мере, в живых – и не уничтожали его организацию. Одиночество стояла на том, что вела с ним войну, и большое спасибо за предложение развернуться и бросить все. К тому же Келлз заключил союз с Тенью – и как прикажете поступить?
С учетом того, что Келлз проигрывал войну и не отдавал Тени дневник, их союз не мог затянуться. Я так и сказал Одиночеству, а также заметил, что Келлз будет лучшим противовесом для такого мясника, как Никко. Ее, похоже, заинтересовала эта идея, и она согласилась подумать, хотя пока и не стала брать под крыло моего бывшего босса.
Конечно, я ожидал большего, но у Келлза появилась хоть какая‑то надежда. Меня это не оправдывало, я всяко становился для него перебежчиком. Он не узнает, почему и какой ценой я это сделал, – он только поймет, что я не отдал ему дневник, обменяв его на свою жалкую жизнь, и расценит мои действия как удар в спину.
Мне хотелось объясниться, но все объяснения прозвучат задним числом и предстанут оправданиями, каковыми по сути и будут. Келлз находился в числе немногих Кентов, которых я уважал, и я гордился работой на него. Я оставался верен ему в логове врага, хотя мне было проще плюнуть и переметнуться к Никко. Пройти через такие испытания и вернуться с гордо поднятой головой, чтобы теперь предать, пусть даже из лучших побуждений, – переварить это было трудно.
Но можно.
Ралл’ад снял рыбу с решетки, повернул брюхом вверх и сдавил, чтобы оно раскрылось, после чего начинил его перцем, луком и кускусом с травами.
Он так же быстро обработал еще три рыбины, положил их на деревянный поднос и передал нам. Денег не взял, хотя я пытался сунуть ему пару соколиков.
— Не надо, только хуже будет, – возразил он. – Ешьте и уходите. Пожалуйста.
Я взял свою рыбу, оставив другие Железу. Мы отошли в сторону и принялись пальцами выгребать начинку и отщипывать с боков. Мята и травы отчасти смягчали жгучий перец и выделяли естественную солоноватость желтобрюха. В обычное время я смаковал бы ее, но сейчас просто насыщался.
Железо управился раньше меня и отдал деревянное блюдо Ралл’аду. Я доел, скинул очистки в сточную канаву, и мы снова замешались в толпу.
Отойдя от лотка Ралл’ада на пару шагов, Железо поинтересовался:
— Твой человек?
— Было дело, – откликнулся я. – Теперь боится даже взглянуть на меня.
— А ты ожидал другого?
Я закусил ус.
— Пожалуй, нет, – ответил я наконец. – Но все равно неприятно, когда от тебя спешат отделаться.
— К такому нельзя привыкнуть, – согласился Железо. – Поверь мне на слово.
Я кивнул, помня рассказы Дегана об Ордене и многолетней службе в уплату долга. Интересно, им от этого легче? От знания, что настанет время, когда наступит их черед взимать дань? Или тяжелее? А что, если Клятва потребует причинить зло друзьям и соратникам? Винить им некого, кроме себя и чести. Взять нас с Келлзом – я хотя бы знал, что спасал его, предавая; Деганы не могли позволить себе такой роскоши.
Меня передернуло. Нет, такая ноша мне не под силу.
К тому времени как мы вышли на площадь Пятого Ангела, на улице уже было не протолкнуться. Железо передвигался ловчее, чем я ожидал, – лавировал и уворачивался от прохожих, тогда как я подныривал и просачивался. Я думал, что за ним потянется широкая брешь, но на него едва оборачивались.
Я бросил взгляд на Элирокоса, который высился посреди площади. Статуя Простителя по–прежнему напоминала мне однорукого нищего, но теперь я ощутил сочувствие к его учению. Утративший силу, лишенный славы, буквально разваливающийся на глазах, он все равно стоял, гордо выпрямившись, и бестрепетно указывал путь к искуплению. Барельеф со спасенными душами отвалился вместе с рукой, но не был забыт. Ангел терпеливо нес свое бремя, и память о долге избороздила морщинами его искусно изваянное лицо. Глаза у него были скорбно прикрыты, плечи чуть перекошены. Если какому‑то Ангелу и были ведомы поражение и отчаяние, то это был он.
Я кивнул статуе, воспринимая ее по–новому. Когда наваждение кончится, я обязательно почту Ангела в его храме.
Мендросс уже прибирался, когда я подошел к лотку. Время давно перевалило за полдень, и все, кто приходил на базар за фруктами, давно отоварились. Он перекладывал мешки, перетряхивал ящики и кричал на сынка–лоботряса. Я уже видел, что тележка с лежалым и уцененным товаром стояла почти заполненная.
— Черт тебя подери, проклятый мальчишка! – рычал Мендросс привычно и без огонька. – Шевели булками, а то ничего не сбудем! Вон, Анчака уже набил тачку и был таков! Если я останусь сидеть с кучей гнили… Святые Ангелы и императоры – а ты откуда взялся?!
Я улыбнулся: при виде меня торговец чуть не выронил корзину с фигами.
— Не жалуют меня бывшие Уши, – заметил я сухо.
Мендросс быстро облизнул губы и оглядел бродившие толпы.
— Уходи! – прошипел он. – Сейчас же!
Я скрестил руки на груди и уставился на него. Меня начало утомлять повальное неприятие моей персоны на территории Никко. Может быть, Никко за мной и охотится, но я не зачумленный.
— Я уйду, – сказал я, – когда заберу пакет, который оставил у тебя в лавке.
Мендросс взглянул на Железо. Я бы отвел Ухо в сторону, но тот бы не дал, и я кивнул Мендроссу: продолжай.
— То‑то и оно, – подхватил торговец. – Тобой интересовались.
Он поставил корзину на землю и подошел ближе.
— И этим… тоже.
— Этим? – вскинулся я.
Кому пришло в голову спросить про дневник у Мендросса?
— Кто это был?
Мендросс переступил с ноги на ногу.
— Высокий тип. В плаще с капюшоном. – Он сглотнул. – Без лица.
Тень?! Проклятье!
— Он что, потребовал отдать ему это?
— Нет–нет, только спросил, не видел ли я этого у тебя. И не знаю ли, где искать.
Я облегченно выдохнул.
— Кто еще?
Мендросс открыл было рот, но не успел ответить.
— Ну, я спрашивал, как всегда, – услышал я за спиной голос Бронзового Дегана. – Не знаю, считается ли это?
Я развернулся, улыбаясь во весь рот.
Он стоял возле тени, пролегшей от статуи, и шкодливо ухмылялся.
— По крайней мере, я не пришел тебя убивать.
— Не зарекайся, – рассмеялся я и оценил его новую шляпу – алую, в тон одежде, и с персикового цвета пером. Еще я заметил у него холщовый мешок.
— Как ты удрал от… – начал я и шагнул вперед, но на плечо мне легла тяжелая рука.
— Не так быстро, – возразил Железо. – У нас договоренность.
— Я не забыл, – ответил я и попытался сбросить его руку, но тщетно.
— Конечно. Я просто хочу увериться, что он это знает, – кивнул Железо и указал на Дегана.
Мой взгляд гулял меж Деганов. Те не смотрели на меня и не улыбались. Моя радость угасла так же стремительно, как возникла.
Мендросс позади нас быстро попятился за занавеску. Везучий, гад.
— Что за договоренность? – спросил Деган.
— Он обещал отдать ей дневник, – ответил Железо, убирая руку с моего плеча. – А я выступаю гарантом.
— Она – это Одиночество?
— Именно.
Деган посмотрел на меня, потом снова на Железо.
— Я не позволю, – сказал он наконец.
— Что?
Я шагнул вперед. Меня никто не остановил. Я сделал еще три шага и оказался перед Деганом.
— Какого черта? Ты‑то почему не позволишь?
— Ты знаешь, зачем Одиночеству нужна эта книга, Дрот? – осведомился он очень терпеливо.
— Да! – резко ответил я. – А ты?
Деган вскинул брови и еле слышно произнес:
— Она хочет убить императора.
Я невольно попятился.
— Ты знал? Все это время… знал? Сукин сын!
Деган покачал головой:
— Нет. Все не так. Я не знал, зачем Одиночеству книга. Подозревал, но не был уверен. – Он посмотрел на Железо. – До сего момента.
— Ты знаешь, что так надо, – сказал тот.
— Я знаю, что это ты так считаешь, но придерживаюсь другого мнения.
— Ты в меньшинстве, – мрачно проговорил Железо.
— А при чем количество, когда речь о добре и зле? – вспылил Деган. – Клятва есть Клятва, будь ты один или тебя поддерживает сто человек!
— Одну минуту, – вмешался я. – Какая Клятва? Та самая?
И я быстро оглядел базар в поисках богатырей с необычными мечами, но тех по–прежнему было только двое, и они стояли рядом со мной.
— Ты хочешь сказать, что в этом деле участвуют и другие Деганы?
— Мы старый Орден, – сказал Деган, не сводя глаз с Железа. – Его основали двести одиннадцать лет тому назад. Ты же не думаешь, будто мы только и знали, что торговать обетованием службы? Поверь, есть много способов лучше заработать на жизнь.
Железо шагнул к нему:
— Довольно, Бронза. Это не для чужих ушей.
— Нет, почему же? – сухо усмехнулся Деган.
Он опустил холщовый мешок на землю, освободив обе руки и пристально наблюдая за собратом.
— У Деганов есть «высшая» цель, ради которой основали наш Орден. Одна беда: мы разошлись во мнениях на ее счет. Первоначальной чистоты больше нет. Похоже, – тут его голос зазвенел сталью, – что некоторые предпочли быть трусами, нежели людьми чести.
— Не путай упрямство с преданностью, Бронза, – возразил Железо. – В признании правды нет никакой трусости.
— Как и благородства в уничтожении того, что клялся защищать!
У меня засосало под ложечкой.
— Вы говорите об императоре, – сказал я. – Мать вашу так! Деганы поклялись защищать императора?
— Нет, – ответил Железо, – не императора – империю. Между ними есть разница.
— Не в этом случае, – парировал Деган.
— Особенно в этом случае, – не отступился тот.
— Если вы его убьете, империи конец.
— А если не убьем, она сожрет себя заживо.
Деган скрипнул зубами и положил ладонь на рукоять меча.
— Ты этого не знаешь.
Мне было знакомо это выражение его лица. Он и не думал сдаваться.
Дьявольщина!
— Это далекий от жизни спор, – вмешался я. – Я заключил сделку с Одиночеством. Хорошо это или плохо, но книга отправится к ней.
— Нет, не отправится.
— Ты не понимаешь. Я…
— Нет, это ты не понимаешь, – оборвал меня Деган, сделал глубокий вдох и посмотрел мне в глаза. – Я вообще не оставляю тебе выбора. Ты сейчас же отдашь мне дневник.
Я моргнул.
— Ты угрожаешь мне?
— Нет, – сказал Деган. – Я призываю исполнить Клятву.
И тут Железо нанес удар.

27 

Железо метнулся мимо меня быстрее, чем я мог вообразить в исполнении такой туши. Деган засек движение через долю секунды и потянулся за мечом, но я видел, что поздно. Черт, я отвлек его! Железо уже держал меч наголо, а Деган только тянул клинок из ножен.
Железо не воспользовался своим оружием ради преимущества в скорости. Левой рукой он перехватил правую руку Дегана, не давая вытащить меч. И правой дал Дегану в челюсть, да так, что у того запрокинулась голова. Затем ударил еще, еще и еще – бил размеренно и строго по точкам: голова, горло, живот. Деган уворачивался как мог, пригибаясь и виляя плечами и тазом. Два удара не попали в цель, скользнув по плечу и ребрам, и он устоял на ногах.
Вокруг уже орали; кто‑то проталкивался от нас, а кто‑то к нам, чтобы поглазеть на драку.
Моя правая рука инстинктивно потянулась к рапире, и я машинально отступил на два шага, создавая дистанцию для удара. И остановился.
Кому помогать?
Железо замахнулся для нового удара, Деган извернулся и врезал левой. Тот успел запрокинуть голову, кулак Дегана пролетел мимо. Железо улыбнулся. И тут Бронза со всей силы заехал ему локтем в лицо – аж хрустнуло.
Они отскочили друг от друга. Железо попятился, держась за лицо, а Деган вырвал руку из захвата и выдернул меч.
Теперь толпа поперла прочь – блеск стали перепугал всех насмерть. Торговцы, которые уже начали кричать про особую скидку для зрителей, теперь звали Крушаков. Щипачи, которые уже вовсю прочесывали толпу, похватали что могли и смылись, пока не стало совсем жарко.
А я все стоял, положив руку на рукоять рапиры, и не мог заставить себя вмешаться. Мне было наплевать на Железо, – в конце концов, он был всего лишь горой мускулов для присмотра за мной, чтобы я не надул госпожу. Но он воплощал мое соглашение с Одиночеством, и будущее империи, и безопасность сестры – как и мою собственную. Если я помогу его прикончить, со всем перечисленным придется проститься. И честно говоря, я не хотел нарушать еще одно, совсем свежее обещание. Моя рана не успела затянуться.
Но я обещал и Дегану. Нет, не обещал – поклялся. Он так серьезно относился к Клятве, что даже принял бой с Тенью. Мог ли я сделать меньше? Смогу ли, глядя ему в глаза, сказать, что слово, данное Одиночеству, важнее, чем его клятва? Черт, это же Деган – кто может быть вообще важнее его?
Сукин сын! Если бы не дневник! Если бы не империя!
И все‑таки я колебался.
Тем временем Деган и Железо разошлись и медленно закружили. У Дегана меч был длиннее на целую ладонь, зато у Железа – тяжелее и слегка изогнут. Гарду, как у Дегана, украшали арабески – железные в знак имени.
Я отступил еще на шаг, намереваясь держаться подальше, пока не решу, что делать.
Деган ощупал челюсть и подвигал ее. Он ухмыльнулся и сплюнул кровью.
— Я что‑то расшатал? – осведомился Железо.
Локоть Дегана рассек ему щеку, лохматая ссадина кровоточила.
— Камни в башке, – улыбнулся тот. – Зубы на месте.
— Сдаешь, дружище. Нельзя меня подпускать.
— Один удар форы полагается всем. Ты свою отыграл.
Железо пожал плечами и мелко шагнул вперед. Его клинок скользнул на ладонь влево. Деган выставил гарду и развернул корпус. Железо миг смотрел, после чего отступил.
— Помню я этот прием, еще с Биантии, – проговорил он. – По–моему, ты применил его в бою с капитаном герцогской стражи?
— С самим герцогом, – уточнил Деган.
Слова не успели отзвучать, как он прыгнул. Ноги слились в единый шлейф, меч сделался серебряной полосой в закатном свете.
Два быстрых шага – и клинок Дегана оказался в дюйме от плеча Железа. Деган ударил с размаху, и меч бешено полетел по дуге, но в последний момент описал крохотный круг, и рубящий удар вдруг сменился колющим.
Железо попятился и упал на колено. Он вскинул меч и поймал клинок Дегана на лезвие. Заскрежетала сталь, острие меча Дегана мелькнуло над головой Железа. Затем с лязгом сшиблись гарды.
Теперь они находились близко – на расстоянии удара кинжалом, как я отметил, разве что без ножей. Деган врезал коленом Железу в грудь, а тот со всей силы ударил навершием меча в бедро аккурат над коленом. Деган взвыл, Железо охнул, и оба рухнули на мостовую.
Деган зашевелился первым. Он перекатился на четвереньки и попытался встать. Посмотрел на меня, потом на свой мешок, затем обратно.
Я тоже присмотрелся к мешку. Бесформенная куча могла скрывать что угодно. Не забрал ли он у Мендросса книгу, чтобы подстраховаться насчет моего обета? Не лежал ли посреди улицы дневник?
Увы, существовал только один способ выяснить.
Железо встал и пригнулся, едва я тронулся с места. Он все еще задыхался, но его меч сам собой перешел в верхнюю позицию. Он глянул на меня, после чего полностью сосредоточился на Дегане. Тот тоже уже стоял и откровенно щадил пострадавшую ногу.
Мешок лежал между ними.
— Не суйся, Носишко, – посоветовал Железо и сделал глубокий вдох. – Еще насмотришься.
— Это его вещь, – отозвался Деган.
Железо хмыкнул и снова глубоко вдохнул.
— Гарантия слова? – спросил он. – Он дал его дважды, брат: Одиночеству и тебе. Как по–твоему, кого он выберет?
— Возьми мешок, Дрот, – нахмурился Деган.
Признаться, я был слегка удивлен. Приятно, что Деган настолько мне доверял. А может, решил, что заберет мешок назад, если передумает.
— Оставь, – велел Железо строже. – Пусть отвлекается.
Я переводил взгляд с одного Дегана на другого.
— К черту! – сказал я, оставил в покое рапиру и пошел.
Это стало первой ошибкой.
Деган прыгнул вперед и влево, и я оказался щитом между ним и Железом. Буквально на секунду, но Дегану и этого достаточно.
Железо, в свою очередь, резко разогнулся и метнулся в противоположную сторону. Разворачиваясь, он перекинул меч в левую руку и, когда вырос передо мной, сумел перевести инерцию в полноценный выпад уже выставленным клинком.
Я попытался увернуться, но в спину мне уперлась ладонь.
— Не надо, – шепнул мне на ухо Деган.
Изогнутый клинок Железа прошел по дуге мимо моей руки – тот метил в Дегана.
Я услышал скрежет металла и хрип. Лицо Железа было совсем близко, всего в футах трех, и я видел, как он сжал зубы. Потом бросился на меня.
Сказать, что меня отбросило, означало ничего не сказать. Он врезался в меня с такой силой, что я полетел как из пращи. Одновременно меня толкнул Деган, и я приземлился шагах в четырех от них.
Перекатившись на бок, я увидел, как Деган свободной рукой схватил Железо за запястье. Должно быть, он высунулся из‑за меня и поймал ее, когда тот напал. Железо разворачивался, чтобы прикрыться Деганом от его же меча, а тот крутил ему запястье, пригибая к земле.
Я оглядел улицу. Мешок лежал в пяти футах слева.
Я чуть не стелился брюхом, спеша к нему. Мне хотелось спросить у Дегана, как он раздобыл дневник, а у Мендросса – какого черта он отдал его Дегану, но это могло подождать. Сейчас я хотел прибрать чертову книгу, чтобы после избавиться от нее.
Правда, когда я схватил мешок, мне тут же стало ясно, что дневника в нем нет. Он был слишком легким, а содержимое – слишком мягким.
Я сунул руку и осторожно извлек свернутую веревку с узлами. В каждом узле скрывалась бумажка с заклятием, и каждый, хотя я не видел этого, был обвит моим волоском.
Очевидно, Деган не только отбился от Тени, но осмотрел проулок и прихватил веревку, которую изготовил мне Джелем. Вдобавок он сумел свернуть ее, не задев ни одного узла, а это было непросто.
Черт, он серьезно осложнил ситуацию!
Я услышал вопль, а вслед за ним звон мечей. Удары звучали так споро, что сливались в единый звук. Я поднял взгляд, приготовившись действовать.
Деган теснил Железо, обрушивая на него удар за ударом – и колющие, и рубящие. Клинок со свистом рассекал воздух. Движения были безупречно четкими, и одна атака успешно переходила в другую. В его действиях не было ни грана сомнений.
Железо отбивался столь же уверенно, неизменно блокируя меч Дегана ровно с той силой, которая исключала прикосновение к нему самому, и не больше. Защита Железа была непробиваемой: мечом ли, рукой или ногой – он всякий раз оказывался в правильном месте, избегая удара. Но все его контратаки заканчивались ничем. Он так и не смог обратить натиск Дегана против него самого.
Это было прекрасное и грозное зрелище. Одна беда: противники медленно, но неумолимо двигались в мою сторону.
Я отскочил на два шага и прикидывал, куда бы сигануть, как вдруг Железо отступил в сторону, практически развернувшись спиной к Дегану, и сделал глубокий выпад. Деган прогнулся назад и тоже попытался отступить, но клинок рубанул его по правому плечу. Деган отбил меч свободной рукой, и я увидел длинную неглубокую рану, пролегшую через надплечье и бицепс.
Они разошлись и оценили друг друга. Затем закружили снова.
Меня замутило при виде раны Дегана, и в то же время мне было невыносимо от мысли, что придется отдать ему книгу. Будь оно все проклято!
Я оглядел базар, сворачивая веревку и заталкивая ее за пояс. Толпа почти рассеялась, но поодаль встали и ждали исхода поединка слишком многие, чтобы не делать ставки. Их даже обходил водонос.
Я двинулся бочком, держась подальше и от Деганов, и от зевак, после чего поспешил к Мендроссу.
Тот занял позицию перед полуразрушенным лотком, вооружившись солидным дрыном. Было ясно, что Мендросс не уступит ни одной фиги. Но появился я, и он мигом забыл о фруктах.
— Деганы? – вскричал он, брызжа слюной. – Из‑за книги, которую ты мне сунул, дерутся Деганы? Из‑за книги, за которой, ты обещал, никто не придет?!
— Я не думал, что до этого дойдет, – сказал я.
Мендросс шагнул вперед, для вящей убедительности потрясая дрыном:
— Я слышал, как вы говорили о Тени, Дрот! И об Одиночестве! Я не желаю слышать эти имена!
— Добро пожаловать в клуб единомышленников, – ответил я и зашел за прилавок. Мендросс помедлил и отставил дрын.
— Чтобы духу ее здесь не было! – заявил он. – Немедленно!
— Разве похоже, что я буду спорить? – удивился я.
Мендросс развернулся на каблуках и откинул занавеску.
— Спиро! – заорал он.
Голова мальчишки высунулась из‑за распущенного мешка с фигами. Волосы у него свалялись, а глаза были в щелку.
— Иногда мне кажется, что ты проспишь Нисхождение Ангелов, – рявкнул Мендросс. – Вылезай и смотри за прилавком, чтобы не тырили.
Спиро, чуть не падая, поплелся выполнять приказ.
Я прошел вслед за Мендроссом за занавеску, поглядывая на всякий случай через плечо. Деганы снова сошлись и вцепились друг в друга свободными руками, блокируя мечи. Железо теснил Дегана к лотку медянщика, а Деган пытался вывернуться и впечатать туда Железо. Тут занавеска упала и скрыла их, а еще через мгновение я услышал грохот сотни курильниц и ламп. Интересно, кого все‑таки уложили на прилавок? Но я не стал выяснять и повернулся к Мендроссу.
Торговец бесцеремонно вытряхнул из корзины фиги. Под ними обнаружился тряпичный сверток.
— Забирай, – сказал Мендросс, развернув дневник и передав его мне. – Я ничего не хочу знать. Понятно?
Я криво улыбнулся:
— Поверь, я не нарочно. Я не хотел, чтобы так вышло.
— Хм, – проворчал он, – два дня назад я бы…
Тут Спиро сунулся к нам и почти крикнул:
— Папка!
Глаза у него полностью распахнулись, и мы оценили этот факт.
— Выйди и посмотри!
Только тогда я отметил наступившую тишину. Бой стих.
Я выскочил наружу, едва не сбив Спиро, и там, пройдя два шага, застыл.
Деган и Железо стояли посреди площади с мечами наголо и тяжело дышали. Вокруг валялись медные изделия всех мыслимых форм и размеров, тускло отражавшие солнце.
Оба смотрели не друг на друга, а на остатки толпы. Точнее, на дюжину или больше мужчин и женщин, которые выступили из толпы с оружием наготове.
Сперва я подумал, что это Крушаки пришли навести порядок. И только потом заметил, что на них нет красных кушаков. Взамен на рукаве у ближайшей ко мне женщины виднелась грязная золотая лента.
Боевые цвета. Боевые цвета Никко. О черт!
Я невольно попятился, и тут над улицей вострубил знакомый бас. Он сохранил надо мной власть, и я оцепенел.
— Вот ты где, вероломный уродец! – загремел Никко.
Толпа расступилась справа, и на площадь вышел Туз собственной персоной.
Поначалу я решил, что на Никко сказалась война: глаза припухшие, волосы растрепаны, одежда мятая, – ни дать ни взять, подняли с постели. Затем я увидел за его спиной Ралл’ада и понял, что так оно, очевидно, и было.
Рыбник заметил, что я смотрю на него, ухмыльнулся и отступил в толпу.
Предатель, гад! Поджарю мордой на собственном гриле, если выпутаюсь!
— Тебе будет больно, Дрот, – изрек Никко, сжимая и разжимая кулаки. – Невыносимо больно.
Он отвернулся, не дав мне ответить, и обратился к Деганам:
— Я ничего не имею против вас! Если хотите драться на моей территории, я не возражаю! Можете вообще разнести этот сраный базар! Мои Руки вас пальцем не тронут. – И он ткнул в меня. – Но если вы сунетесь между мной и вот этим, то у нас возникнут серьезные проблемы.
Я посмотрел на мужчин и женщин, которых привел с собой Никко. Оружие приличное, рожи угрюмые. На некоторых даже было что‑то вроде доспехов. Четыре стальных воротника, две кожаные куртки, множество разных шлемов, а один даже нацепил начищенную кирасу. Доспехи просто так не надевают – значит, явились готовые к бою.
Я узнал некоторых: Митиас, Сери Бритва, Йанос Потрошитель, близнецы Ад–и-Ярость, Кретин… Сливки, лучшие головорезы Никко.
Странно, но я был почти польщен таким созвездием талантов, хотя собралось оно, конечно, не только ради меня. Опять же и всполошился, потому что такие Руки вполне могли завалить двоих Деганов.
Железо обвел толпу медленным, расчетливым взглядом. Деган просто смотрел на Никко.
— Итак? – спросил Железо у Дегана.
Тот не ответил. Он стоял посреди улицы с мечом в руке, с плеча текла кровь. Он излучал безмолвие, которым постепенно заразилась и вся толпа, включая Щипачей и водоносов.
Никко встретился взглядом с Деганом.
— Не глупи, – сказал Туз, и его голос прозвучал оглушительно среди молчания. – Он этого не стоит.
— Тогда понятно, что ты вообще ни хрена не понимаешь, – ответил Деган.
Он снялся с места, и Кретин, стоявший в добрых четырех шагах, согнулся и начал падать, а меч Дегана уже покидал его левую глазницу.
Тишина мгновенно сменилась хаосом. Народ на базаре был тертый и сразу рванул подальше от кровопролития. Двоих Рук унесло потоком; остальные бросились на Деганов. Железо расхохотался и неспешно пошел навстречу сразу троим. Одного убил тотчас, походя; другие попытались его обойти, чтобы разлучить с Деганом, но Железо рассмеялся снова и поманил их свободной рукой.
Деган не сделал ни малейшего перерыва. Не глядя, он подцепил носком гарду меча Кретина, подбросил и поймал левой рукой. Он двинулся на Никко, держа в каждой руке по мечу.
Ему заступили путь четверо Рук. Деган рубанул левым клинком, отбил правым, ушел в финт и сделал выпад левым. Горло самого высокого громилы окрасилось кровью, и тот повалился ничком. Еще удар, двойной выпад – и улегся следующий.
Похоже было, что Деган без труда доберется до Никко. Я улыбнулся при этой мысли. Сбоку налетел очередной Рука, и Деган перестроил защиту, вынужденный отбиваться на два фронта. Наступление застопорилось.
Никко, сперва побледневший при виде Дегана, получил передышку. Он вспомнил обо мне.
— Держите проклятого Носа! – заорал он, не обращаясь ни к кому в отдельности, и залавировал ко мне.
Мне хватило услышать раз, чтобы понять ненадобность пребывания на виду. Если я хочу быть полезным, мне лучше выбраться из этой лавки по возможности незаметно. Чем меньше народу будет знать, где я нахожусь, тем больший урон нанесу противнику.
Я выхватил рапиру и развернулся, чтобы нырнуть за занавеску, но в лавку, перемахнув через ящики с фруктами, влетела Сери Бритва, которая гадко ухмылялась во всю свою костлявую морду.
Приземлившись, Сери ничего не сказала, потому что не могла. Язык ей вырезали еще много лет тому назад. По слухам, расстарался бывший муж, которого она исправно обманывала. Однако Сери выжила, нашла супруга и с помощью пары длинных бритв из тех, которыми орудуют цирюльницы, разделала его на части и продала на корм свиньям.
Бритвы и сейчас были при ней, и она щелкала ими, складывая и раскрывая, складывая и раскрывая, – так быстро, что лезвия сливались в стальной веер. И хотя она была на расстоянии рапиры, я дважды подумал бы, прежде чем сунуться к ней, ибо она на моих глазах в считаные секунды потрошила куда лучших бойцов.
— Давай, покажи ей! – услышал я голос и посмотрел направо.
Так и есть, еще один, – Леандер, стоявший перед прилавком. Широкий пехотный меч на плече напоминал о днях, когда Леандер служил в имперских легионах.
Двое Рук против меня одного – видал я и получше расклады на петушиных боях с подкупленными хозяевами. Если бы левую руку не занимал дневник Иокладии, я мог бы метнуть запястный кинжал…
Занавеска за спиной Сери дрогнула, хотя ветра не было. Я подавил улыбку и посмотрел на Леандера.
— Сколько? – спросил я.
— Что – сколько? – прищурился он.
— Сколько возьмешь за то, чтобы отпустить меня?
Леандер изумленно поглядел на меня и расхохотался.
— Хочешь сказать, сколько я возьму за то, чтобы кинуть Никко? Не, я…
В проем занавески сунулся дрын Мендросса и с хрустом долбанул Сери за ухом. Колени ее подогнулись.
А я уже швырял дневник Леандеру. Мне очень не хотелось так поступать, и я напрягся, но выхода не было: либо дневник, либо клинок, а клинок мне пока был нужнее.
Леандер был застигнут врасплох. Он машинально отбил книгу мечом, а потому пропустил удар рапирой, который последовал сразу. Тот пришелся под челюсть. Острие вошло глубоко, голова запрокинулась, и Леандер умер.
Я все еще отдувался и поворачивался к Мендроссу, чтобы поблагодарить за своевременное вмешательство, когда получил по виску. Какого черта, Мендросс? Падая, я заметил, что удивленный Мендросс стоит у занавески. Затем через меня перешагнул Никко, и я понял, кто ударил меня по башке.
Мендросс тыкал и размахивал дрыном, но лавка была слишком тесной. Никко протянул лапищу и почти рассеянно выдернул палку из руки Уха, после чего схватил Мендросса за горло и принялся дубасить его же оружием.
Я оттолкнулся от пола. Тот ходил ходуном, но мне было не до того. Я потянулся за рапирой – раз, другой; на третий сумел ухватить ее. Она почему‑то сидела в руке неловко и была тяжела. Хорошего мало.
Никко стоял совсем рядом, и это пробудило во мне целую бурю эмоций: страх, тревогу, ненависть, панику, отчаяние и даже странное ликование. Но за ними скрывалась жгучая потребность отомстить за Келлза и его людей, за мое избиение, за Мендросса, Эппириса, Козиму и девочек. Я хотел отомстить за все унижения, которым этот гад подверг меня за последние семь лет и которые я терпел, потому что это была моя работа. Что ж, с работой покончено, и самое время вспомнить о поруганной гордости и расплатиться за все.
Я поднялся на ноги.
Когда я встал, Никко повернулся и отпустил Мендросса. Тот без поддержки Туза рухнул на пол. Кровищи было немерено, и больше лилось с головы. Он упал и больше не двигался. Никко не задумываясь швырнул поперек него дрын.
Я воздел рапиру и принял стойку, какую мог. Пол немного угомонился, за что я был искренне благодарен.
Никко ухмыльнулся и встал в борцовскую стойку, выставив руки. На них были перчатки системы «отбивные»: кожаные, гладиаторские, с железными заклепками на костяшках, а на ладонях и между пальцами подбитые кольчужной сеткой для перехвата лезвий. При виде них я подивился, что не лишился чувств.
— Ты да я, малыш, – проурчал Никко. – Никаких Деганов, Дубов, Рук и зеленщиков. – Он хлопнул в ладоши, издав одновременно скрип и звон. – Я весь в предвкушении…
— Я тоже, – отозвался я и сделал выпад.
Никко, наверное, воображал, что наводит на меня страх, как и прежде, а потому искренне удивился, когда я атаковал. Он еле успел увернуться и отбить лапой клинок. Я попер на него – еще два выпада и низкая подсечка. Никко отбил все удары, но пятился, пока не уперся в стол. Он отразил еще один выпад, после чего пригнул голову, сгорбился и сощурился.
Знакомая картина. Она означала, что мне грозит большая беда.
Прежде чем он успел броситься на меня и сбить своей тушей с ног, я отступил и упал на пол. Два проворота – и я был под столом, а потом и на площади.
Никко выругался и полез за мной, расшвыривая корзины и ящики.
Я быстро огляделся. Дегана прижали к подножию статуи Элирокоса, и он отбивался двумя мечами от кучи Рук. Железо быстро перемещался по площади, подныривая под лотки, лавируя между навесами и уворачиваясь от противников, которые гонялись за ним по всему рынку. Трупов прибавилось, но, судя по свежей крови, досталось и Деганам.
Важнее было то, что поблизости не виднелось ни единого Руки.
Я быстро осмотрелся в поисках дневника Иокладии. Он лежал слева у ног Леандера. Не близко, но и не далеко. Затем между мной и книгой грохнулся ящик, и я был вынужден полностью переключиться на Никко.
Он уже стоял передо мной, выставив руки в перчатках и выгадывая удобный момент для броска. Я принял защитную стойку и потянулся к кинжалу на поясе. Если Никко сумеет подойти ближе, чем на длину клинка, мне будет чем его встретить. Я уже взялся за рукоять, когда Никко метнулся ко мне.
Он потянулся перехватить рапиру и дернуть вверх, держа наготове кулак. Я оставил кинжал, отскочил, отвел рапиру и тут же сделал выпад, целясь в глаз. Однако Никко сбавил темп и наступал медленнее, чем я отходил. Острие не достало до лица и дрогнуло в воздухе. Никко ударил по клинку и попер вперед.
Я уже забыл, какие длинные у него руки и как быстро он ими орудует. Рапирой трудно отбиваться от кулаков, а Никко очень хорошо защищался, и я быстро ушел в оборону. Неожиданный поворот, так как обычно трех футов стали хватало, чтобы отбиться от громилы вроде Никко. Но он, похоже, больше сосредоточился на мне, чем на случайных порезах и проколах.
А главное, теснил меня так, что я не успевал вытащить кинжал, и прыгни он раньше – мне пришел бы конец.
Расклад приходилось менять.
Деган, конечно, предпринял бы что‑нибудь безупречное и смертельно опасное; я же отскочил, присел, резко выставил рапиру, пригнулся и прикрылся левой рукой. Через секунду я почувствовал, что рапира во что‑то уперлась. Затем Никко налетел на меня.
Я опрокинулся на мостовую. Острая боль пронзила правую руку от локтя до кончиков пальцев и обратно. Рапира выскользнула и со стуком упала на камни.
Я сел и обнаружил, что Никко опустился на колени рядом со мной. Он держался за правый бок, из‑под перчатки сочилась кровь.
Я потянулся за кинжалом. Никко подался ко мне и влепил затрещину. Я снова упал и растянулся на мостовой, кинжал укатился. Потом из моего сапога вытащили нож, а левую руку чуть выше запястья придавило что‑то тяжелое. Я ощутил спиной каждый уличный камешек.
Никко наклонился ко мне, прижимая руку коленями. Лицо его кривилось от боли, но выдавить гнусную ухмылку он сумел.
— Остался без игрушек, Дрот? Я знаю, где ты держишь перья.
Он потянулся и с силой ткнул железными заклепками в правую ногу.
— В сапоге, – сказал он.
Потом он коротко ударил в живот.
— На поясе.
Затем покачался на коленях, расплющивая руку.
— На запястье. Ничего не забыл?
Я хапал воздух, но не кричал – сил не было.
Гнев улетучился. Теперь во мне было пусто, и эту пустоту исподволь заполняло отчаяние. Эппирис, Козима, Кристиана, Деган, Келлз, даже Одиночество – я не сдержал данного им слова, не выполнил даже единственного обещания. Я думал, что с дневником, да на улице, я всех перехитрю и избегну бед даже после сделки с Одиночеством.
Вопиющая наглость. Достаточно взглянуть на площадь, чтобы увидеть последствия моих трудов: Мендросса, избитого в кровь в собственной лавке; Дегана, которому пришлось драться насмерть не только с полудюжиной громил, но и с Железом; Никко, постоянно ломавшего людей и дела, которым я обещал служить, и все остальные. Я играл чужими жизнями и даже не замечал этого.
Гребаный Нос!
Никко подвинулся, чуть ослабив нажим на руку. В нее устремилась кровь, и свежие раны защипало и закололо.
— Нам предстоит долгая, обстоятельная беседа наедине, – заверил меня Никко. – Очень долгая.
Он оглядел площадь, чтобы исключить помощь со стороны Деганов, и встал. Я ткнул его куда‑то над правым бедром – пропорол кожу; возможно, достал до кости, но не больше. Прощай, надежда уволочь его за собой на тот свет.
Никко потянулся, схватил меня за ворот и вздернул на ноги. Я перехватил отдавленную левую руку занемевшей правой и задел пояс, а с ним и нечто твердое, уложенное кольцом.
Во мне что‑то вспыхнуло. Нет, не надежда – еще не она, не сейчас, – наверно, отчаяние с толикой черного коварства.
Но этого хватило.
Я медленно повел вниз пальцы правой руки.
— Идем, – сказал Никко и дохнул на меня маслом и оливками.
Я нащупал искомое и крепко сомкнул на нем пальцы.
— Тебя ожидают три Кента из гильдии Живорезов, – прорычал Никко. – Каждый готов трудиться по восемь часов кряду и не уймется, пока я не скажу.
Мертвящим взглядом я посмотрел Никко в глаза. Не знаю, что он увидел, но рожу свою убрал. Я криво ухмыльнулся.
Сейчас. Теперь она пела во мне – надежда. И ненависть…
— Надеюсь, ты заплатил им вперед, – сказал я.
И бросил свернутую веревку Джелема между ног Никко. С силой.

28 

Частые хлопки почти слились. Никко широко распахнул глаза, потом они закатились, и он упал. А я стоял, пошатываясь, с дымящейся веревкой в руке. Потом нагнулся и обмотал ее вокруг шеи Никко.
Узлы на ней навязали, как раз чтобы сокрушить жертве горло, – неудивительно, коль скоро артефакт предназначался для наемного убийцы. Затягивая веревку, я заметил, что три бумажных руны не закурились и остались девственно–белыми. Стало быть, экономия.
Никко не сопротивлялся. Не думаю, что он вообще понимал, что умирает. Лицо его стало синим, потом багровым, но я затягивал удавку до тех пор, пока из‑под нее не выступила кровь. И даже тогда я не остановился – не смог. Я знал, что он мертв, но внутренний голос шептал: делай наверняка. И я тянул, пока руки не свело судорогой и они не затряслись. Но мне все равно пришлось приказать себе остановиться.
Когда я наконец снял веревку, то вытер ее об его одежду – она была сплошь в крови. Я понимал, что должен был что‑то чувствовать: облегчение, отвращение, удовлетворение. Но я нашел в себе лишь смутное ощущение напрасности сделанного. Никко был мертв, но ничего не изменилось всерьез.
Я выпрямился и обнаружил, что площадь вымерла. Ее затопили вечерние сумерки. Я моргнул и протер глаза. Хорошо, что темно.
Я повернул к лавке Мендросса и книге, но остановился, заметив Дегана.
Он так и стоял у подножия статуи Элирокоса, но теперь в полном изнеможении привалился спиной. У ног полукругом громоздились трупы, образуя жуткое подобие баррикады. Он сработал на совесть, и от нее не доносилось ни стона.
Запекшаяся кровь покрывала его от груди до пят и от плеч до кончиков пальцев. Правая рука безвольно болталась, не выпуская меча, и мне пришлось присмотреться, чтобы различить свежую рану, которая развалила руку между плечом и локтем. В левой он продолжал держать меч Кретина, но она тряслась.
Я огляделся в поисках Железа. Его нигде не было.
Я осторожно смотал веревку в левой руке. Отыскал рапиру, направился к Дегану и остановился перед полукольцом убоины.
— Ну, – произнес Деган устало и бесцветно. Он указал мечом в сторону, где лежал труп Никко. – Как прошло?
Моя рука стискивала веревку, пока та не скрипнула.
— Сукин сын! – бросил я.
— Значит, переходим прямо к делу. – Деган посмотрел на свои окровавленные сапоги и стряхнул с носка отломок чьей‑то кости. – Во–первых, позволь вопрос. – И он посмотрел мне в глаза. – Если бы я просто попросил отдать мне дневник, после того как ты договорился с Одиночеством и пришел сюда вручить его Железу, ты бы отдал?
Я молча смотрел на него. Мне очень хотелось ответить, что да, конечно, но я не смог соврать.
— Так я и думал, – кивнул Деган. – Теперь ты понимаешь, почему мне пришлось напомнить о Клятве.
— Нет, не понимаю, – ответил я. – Не нужно этого делать.
— Разве? – Деган оперся затылком о камень. – Почему нет? Потому что так говорит Одиночество? Или Железо? Потому что они считают, что император разрушит империю, которую веками только и делал, что спасал?
Деган прикрыл глаза.
— Почему ты напал на Тень? – спросил он.
— Что?
— Ты слышал. Почему ты напал на Серого Принца? В одиночку?
— Потому что он угрожал Кристиане. Угрожал Келлзу, организации, всем подряд. Тень собирался шантажировать меня этим, и рано или поздно, когда я перестал бы быть нужным, он все равно бы от них избавился. Поэтому я решил, что им будет лучше, если я загашу его.
— Но ты же понимал, что не справишься, – возразил Деган. – Ты мог погибнуть еще до моего прихода.
— Мне пришлось, – пожал я плечами. – Другого выхода не было.
Деган бледно улыбнулся:
— Вот и со мной такая же история. Мне нужен этот дневник, так как я не могу позволить уничтожить империю лишь потому, что они решили, будто император представляет для нее угрозу. Поэтому я заговорил о Клятве. Это единственный способ спасти и империю, и тебя.
— Что ты имеешь в виду? – спросил я.
Деган устало покачал головой, не отнимая ее от камня и не открывая глаз.
— Ты же не думаешь, что Тень оставит тебя в покое? Если ты не понял, скажу как есть: я не убил его. Он где‑то тут, рядом. И он не обрадуется, узнав, что ты не только напал на него, но и отдал книгу Одиночеству. Мне плевать, что она тебе наобещала. От Тени не спрячешься, Дрот.
Деган открыл глаза и встретился со мной взглядом.
— Если только…
— Если что? – подхватил я, понимая, что меня подводят к определенному выводу, но до поры не волнуясь.
— Если только я не заберу у тебя книгу, – молвил Деган. – Тень знает, что ты мне не противник. Если я «заберу» ее, что бы это ни означало, – тут Деган ухмыльнулся, – то он не станет тебя винить.
— Возможно, – проговорил я. – Но я все равно на него напал. И на тебя он тоже затаит злобу.
— Это мое дело, – сказал Деган. – Он не так хорош, как воображает.
— Достаточно хорош, раз ты его не убил.
— Может быть, в следующий раз у него будет поменьше мелочи в карманах.
Я скрестил руки.
— Значит, он сумел уйти от тебя после того, как вы положили целый отряд Крушаков?
— Скажем так: мы разошлись по согласию и уважительным причинам. Вдобавок я искал тебя, чтобы отдать веревку.
Я провел пальцем по узлу.
— И ты совершенно случайно заглянул для этого к Мендроссу? Сегодня? В тот самый час?
— Если следить за местом достаточно долго, то обязательно повезет. Кроме того, ты всегда встречаешься с этим торговцем, когда что‑то случается.
— Неужели я так предсказуем?
— Да, ты предсказуем, – кивнул Деган.
Я скорчил мину. Потом вздохнул.
— Ну и что дальше? – спросил я.
Деган оттолкнулся от постамента и выпрямился.
— Я напоминаю тебе о Клятве и забираю дневник, – заявил он. – Ничего не изменилось.
— Совершенно ничего, – подтвердил Железный Деган.
Я резко обернулся. Железо выступил из‑за лотков. Он направился к нам непринужденной походкой, поигрывая мечом. Его рубашка промокла от пота, короткие волосы слиплись. На правом предплечье кровоточили две свежие раны, костяшки пальцев левой руки украшала длинная ссадина. Деган рассек ему щеку, но теперь туда добавилась неглубокая царапина. Ни одной серьезной раны.
Я посмотрел на Дегана. Тот глядел на Железо, прикидывая, в какой тот форме. Не приходилось быть семи пядей во лбу, чтобы понять его недовольство.
Железо остановился за покойницким полукругом.
— Он сказал тебе, что случится, если у него выгорит? – спросил он у меня. – О последствиях такого использования твоей Клятвы?
— Какого использования?
— Бронза собирается использовать твою Клятву против Клятвы другого Дегана – моей. Это недопустимо.
— Раньше бывало, – откликнулся Деган.
— В древности, – возразил Железо. – И в другие времена. Так больше не поступают. Но ведь и это не самое скверное, Бронза?
Деган молчал, понурив голову и глядя на него исподлобья.
— Сей Бронза взял с тебя Клятву, – продолжил Железо, – зная о моем участии на стороне противника. Приняв ее, он вступил со мной в конфликт. – Теперь Железо открыто испепелял его взглядом. – Он не просто влип, а сам создал проблему. Этого Орден уже не потерпит.
— И что это значит? – спросил я.
— Это значит, – ответил Деган, – что если я убью Железо, заберу дневник и вступлю в прямой конфликт с его Клятвой, то меня изгонят из Ордена, объявят вне закона и затравят.
— А если я его убью, – сказал Железо, – его имя лишь навсегда вычеркнут из свитков. Бронзовых Деганов больше не будет. Ну и еще он умрет, разумеется.
— Но не впервые же у Деганов такие конфликты? – предположил я.
— Дело не в этом, – сказал Деган, расправляя плечи. Он взвесил в руках мечи и отшвырнул клинок Кретина. – Речь идет о сознательном препятствии брату или сестре в исполнении Клятвы. – В его тоне обозначилась насмешка. – Дело в сохранении мира, а не в верности слову.
— Нет, в ней! – повысил голос Железо. – Дело в соблюдении традиций и верности слову, данному тем, кто поклялся идти с тобой одним путем!
— Мое слово, мне и судить, – ответил Деган.
Он перекинул меч в левую руку и выписал острием замысловатую фигуру. Потом нахмурился и поглядел на Железо.
— Поверь, будь у меня другой выход, я бы им воспользовался. Но ты не прав, Железо, насчет императора, империи и дальнейших действий, а потому его нет.
Железо отступил на открытый пятачок подальше от наваленных тел. Он поднял меч, установив гарду на уровне подбородка, и элегантно отсалютовал:
— За добрые старые времена!
Деган вышел из‑за трупов.
— Отличное было время, – сказал он, и я не понял кому.
Его салют был неуклюж по сравнению с тем, что исполнил Железо. Левая рука запаздывала и нетвердо держала меч. Во мне все оборвалось.
Они встали в стойку. Железо поменял ногу. И умер.
Я моргнул. Что за?..
Все так и длилось: Деган, подавшийся вперед; его правая рука тянет Железо за кисть с мечом, а собственный клинок скользит под ней. И Железо с простертым, но сбитым с меры мечом; глаза сосредоточенно прищурены. Меч Дегана входит ему под ребра и выходит между лопаток.
Доли секунды они стояли передо мной внушительно и неподвижно, подобно статуе Элирокоса на гранитном пьедестале. Потом я моргнул – или вздохнул – или мир повернулся вокруг оси, – и застывшее было время возобновило свой ход.
Железо улыбнулся. Он открыл рот, собравшись что‑то сказать, но издал лишь слабый вздох, и на губах выступила розоватая пена. Деган скривился и кивнул в ответ. Затем Железо упал.
Деган вытащил меч из тела собрата по оружию и отступил назад. Он прерывисто выдохнул.
— Я думал, мне конец, – пробормотал он, вытирая лоб дрожащей рукой. – Боялся, что он почувствует.
Я лишь хватал ртом воздух.
Деган осторожно вытер меч о рубашку Железа и вложил в ножны. Затем с великим почтением взял его клинок и вытер о собственную одежду. Он окунул палец в кровь Железа, оставил отпечаток на рукояти меча и на ножнах. Затем вложил меч.
— Пойдем, – сказал он. – Дело сделано, так что скоро здесь будет не протолкнуться от Крушаков.
Я пошел следом, стараясь шагать в ногу, и мысленно все проигрывал поединок, так и не в силах заполнить лакуны.
— Полагаю, все кончено, – сказал я наконец.
— У меня с Деганами? – отозвался Деган, не оборачиваясь. – Да, это так.
— И как тебя теперь называть?
Он не ответил.
— А что ты сделаешь с дневником, когда заберешь? – спросил я.
— Уничтожу.
— Что?
— А ты как думал? – парировал он с возросшим напряжением. – Пока он существует, угроза сохраняется.
— А император?
— А что император? Я не знаю, что он с ним сделает, но, даже если его где‑то запереть, дневник все равно может всплыть. Нет, лучше уничтожить его навсегда.
— Но там не только про реинкарнацию, – настаивал я. – Черт, да там половина вообще не про имперскую магию! Там масса сведений о начале империи от очевидицы!
Деган повернулся ко мне так быстро, что я чуть не опрокинулся.
— Это не реликвия, которую можно загнать, Дрот! И не предмет для торга. И даже не исторический трактат! – Он махнул рукой в сторону площади, где остался Железо. – Ты думаешь, мне было легко его убить? Я жизнь свою положил из‑за того, что может натворить эта книга, а ты уламываешь меня ее продать? И уничтожить только часть? Разве ты не видел, сколько бед она принесла?
И он показал на лавку Мендросса, возле которой валялся дневник.
— Эта книга опасна, – произнес Деган. – И не только для императора. В огонь ее!
— Потому что ты обещал защищать его?
— Да! – вскипел он. – Потому что я поклялся!
— А как насчет твоей Клятвы мне? – спросил я. – Ты обещал помогать и действовать в моих интересах. Какой, черт возьми, мне с этого прок, если ты заставляешь меня нарушить данное слово?
— Если книга останется у тебя, – ответил Деган, – тебе не видать покоя. За тобой будет охотиться Тень. Империя. Чем черт не шутит – возможно, даже Деган. Поверь, в твоих интересах как раз избавиться от этой вещи.
— Обалдеть, как удобно, когда мои интересы совпадают с твоими Клятвами.
Деган выпрямился:
— Что это значит?
— Это значит, что я доверял тебе, – объяснил я. – Не только в том, что ты не воспользуешься Клятвой мне во зло. Я верил, что наша дружба чего‑нибудь да стоит.
Я не заметил движения и ощутил сразу оплеуху. Меня отбросило.
Глаза Дегана блестели как в лихорадке. Он и весь казался больным.
— Как ты смеешь? – процедил он. – После всего, что я сделал? Я принял твою Клятву, хотя знал, чем это обернется для меня! И для Железа!
— То‑то и оно! – парировал я. – Ты знал, но мне не сказал. А мне было известно лишь то, что от меня зависят судьбы людей: Келлза, Кентов, Кристианы. И мне тогда казалось, что попросить тебя об услуге – отличная мысль. Если бы ты хоть словом обмолвился о том, что это значит для тебя…
А хоть бы и да? Изменилось бы хоть что‑нибудь? Рискнул бы я их жизнями в обмен на то, что Деган не поссорится со своим Орденом?
Я вытер с губ кровь и посмотрел на труп Железа.
— Так вот почему ты это сделал? Чтобы быть правым, когда все ошибаются? Стать Деганом, который спасет императора?
— Нет.
— Тогда почему?
Деган посмотрел мимо меня и стиснул зубы.
— Он император, – выдавил он наконец. – Без императора нет империи. Может, четыреста или пятьсот лет назад это бы и сработало, но не сейчас.
— Империя могла сохраниться и без него.
— Я в это не верю. Не сейчас. Не после того, как…
Тут он осекся и посмотрел на площадь, на дело своих рук. Я в тот момент понял, что Дегана не переубедить. Он не согласится со мной просто потому, что иначе признает, что погубил себя зря, а то и хуже – ради меня.
Я не мог просить об этом – не после того, как он выбрал путь и судьбу.
— Книга сгорит, – объявил он. – Понятно?
Я кивнул. Мне было ясно, зачем ему это нужно: не ради императора и не для империи – ради себя.
Деган положил руку мне на плечо.
— Это из лучших побуждений, – сказал он.
— Я знаю.
Деган кивнул и повернулся ко мне спиной. Тогда я хлестнул его по затылку веревкой.
Я не мог его переубедить, но и позволить уничтожить книгу тоже не мог. Значит, придется лишить его возможности решать, хотя это и разорвет мне сердце.
Вспыхнуло, хлопнуло. Деган пошатнулся, потом упал. Меч Железа звякнул о мостовую.
Я опустился на колени возле друга, чувствуя запах паленого волоса.
— Прости, – сказал я, чуть не срывая голос. – Но я не мог иначе.
Деган быстро моргал, глаза его были широко открыты и полны горестного изумления. Губы двигались, но беззвучно. Возможно, он даже не слышал меня, но я все равно оттолкнул меч Железа подальше.
— Если тебе это важно, – продолжил я, – то это не ради императора или империи – уже нет. Будь дело в этом, я бы на все плюнул и сам бросил книжку в огонь. Мне важнее Клятва тебе, чем судьба какого‑то Дорминикоса. Но дело в другом. Я поклялся защищать Келлза и Кристиану. И мне не безразличен Круг, который травят Белые Кушаки просто потому, что паре наших не повезло наткнуться на старинную рукопись, которая им поперек горла. И ты был прав, когда говорил, что Тень и империя пойдут до конца, но не против меня, а против всего, что мне дорого. Я не могу этого допустить даже ради тебя.
Рука Дегана поползла ко мне, и я осторожно отвел ее в сторону.
— Пока дневник у меня, – сказал я, поднимаясь, – мне есть о чем вести переговоры. Я могу торговаться и чего‑то добьюсь. Сейчас мне только того и надо. А если уничтожить книгу, то я останусь на бобах.
Я посмотрел на Дегана. Глаза его еще смаргивали и пытались сфокусироваться на мне, но зубы сжались. Он слышал все и продолжал внимать.
— Прости, – повторил я. – За нарушение Клятвы и за то, что ты для меня сделал, а я…
Бросив взгляд на веревку, я отпихнул ее в сторону.
— Я… в общем, прости.
Деган лежал и дергался в бессильной ярости. Я отвернулся.
Осмотрев пустую площадь, я вытер глаза, еще раз оглянулся и увидел Спиро, выглядывавшего из‑за занавески в лавке Мендросса.
— Спиро! – заорал я. Парнишка испуганно вытаращился и попятился. – Только посмей сбежать, сукин сын!
Я показал на Дегана.
— Тащи этого господина в лавку! Живо!
Спиро припустил ко мне. Мы наполовину понесли, наполовину поволокли Дегана через площадь, а тот шевелил губами, изрыгая беззвучные проклятия, но не сопротивлялся.
Мендросс высунулся из лавки. Никко разукрасил его на славу – не лицо, а кровавое месиво, начинавшее заплывать, но он удостоил меня кивка. Я кивнул в ответ, положил в ближайшую корзинку все деньги, которые у меня были, и подобрал дневник, так и валявшийся в ногах у Леандера.
Уходя с площади, я подобрал меч Дегана. Будь я проклят, если он осядет у какого‑нибудь ростовщика.
Я бежал, погружаясь в вечер, а позади загалдели Крушаки, прибывшие на площадь Пятого Ангела очень вовремя – как всегда.
Когда я вошел в кордон Раффа–Наир, луна скрылась, а на востоке чуть посветлело. На улице было тихо, не считая моих ругани и шарканья.
Я остановился на перекрестке и подождал, теребя рукоять рапиры.
— Проклятье, Дрот, я же говорил, что мне сюда не дойти, – простенал Балдезар.
— Но ты дошел.
— Чтоб тебе лопнуть!..
Фальшак, хромая, приблизился. Он опирался на костыль, припадая на левую ногу – перевязанную и забранную в деревянные лангеты. Она еще не зажила и никогда не станет прежней. Птицеловка рассекла не только мышцы, но и сухожилия и даже раздробила кость. Балдезар остался калекой.
Балдезар закинул за спину сумку с перьями и чернилами, а также бумагой, пергаментом и кувшинчиками с реактивами. Я не вызвался помочь, потому что в данном случае ничуть не жалел о моей роли в случившемся. Он пытался убить меня, и пусть хромает до конца дней, ибо это меньше, чем заплатил бы я, обернись все иначе.
И все‑таки Балдезар держался вызывающе. Голову он нес высоко, плечи расправил, насколько позволял костыль. Он был дока в своем ремесле и мастер гильдии, а потому хотел, чтобы все об этом помнили, даже я. Таким людям трудно сочувствовать.
— Могли бы, самое меньшее, нанять паланкин, – пробормотал он, поравнявшись со мной.
— Чем меньше людей знает, что ты работаешь на меня, тем лучше.
Вот почему я держался в квартале то впереди, то позади него и заговорил с ним только сейчас. Тому единственному, кто увидит нас здесь, не было дела ни до Круга, ни до империи.
Балдезар крякнул и переложил сумку поудобнее.
— Дальше что? – спросил он.
— Дальше вы пойдете со мной, – спокойно ответили из темноты.
Балдезар подскочил и чуть не выронил костыль, когда из дверного проема выскользнул Джелем. Я отметил, что тот караулил в месте, где мне не удалось бы засечь его ночным зрением.
— Красивый трюк, – похвалил я.
— Не красивый и не трюк, – возразил Джелем. – Это тяжелый труд. Скажи спасибо, что я вообще пришел.
Джелем был далек от восторга, когда я нашел его и потребовал подыскать мне безопасное пристанище в Раффа–Наире. Еще меньше он обрадовался, когда я сказал, что сначала придется забрать Балдезара, а уж потом ложиться на дно. Джелем рискнул выползти из своей раковины исключительно под действием моих посулов, касавшихся как информации, так и более приземленных вещей.
— Не волнуйся, – сказал я. – Я добро помню.
— Судя по последним новостям, список твоих благодетелей невелик, – буркнул Джелем. – Идемте.
Я подавил желание вспылить и последовал за Джелемом вглубь кордона Раффа–Наир. Джелем петлял и дважды останавливался, налагая на ночь заклятие. Вскоре после второго мы оказались перед зеленой дверью невзрачного в иных отношениях дома из сырцового кирпича. Мы миновали две комнаты, пересекли запущенный двор и вошли в небольшой флигель. Раньше там была конюшенная каптерка, и упряжь до сих пор висела на пыльных колышках. Слабо припахивало кожей.
Два стола, пара стульев и маленький сундук – вот и вся обстановка, не считая трех потрепанных спальных скаток в углу. С потолочной балки свисала закопченная лампа; повсюду были понатыканы свечки. Горела только одна. Окно было завешено двумя слоями плотной ткани, чтобы не выпустить ни лучика.
— Только одна дверь, – отметил я. – Это плохо. Если нас найдут, бежать будет некуда.
— Бежать? – отозвался Джелем. – Ты просил укрытия от имперцев и Круга. Если те или другие найдут тебя, тебе не помогут ни пять дверей, ни десять окон, ни семь дымоходов, ты останешься здесь.
В его словах был резон.
— Какое утешение! – пробормотал Балдезар, дохромав до стула и со стоном усевшись.
— Очень хорошо, – сказал он. – Я здесь.
Он указал на Джелема:
— И этот здесь. Чего ты от нас хочешь?
Джелем вскинул темную бровь, но промолчал.
Я оглядел обоих, все еще колеблясь и сомневаясь, смогу ли исполнить задуманное. Это было святотатством намного худшим, чем контрабанда священного трактата или продажа талисмана. Я хотел осквернить истину настолько древнюю, что у меня не было права вообще прикасаться к ней.
Но, как было сказано Дегану, у меня не осталось выбора – тем более после случившегося.
Я извлек из‑за пазухи дневник Иокладии и положил на стол.
— Мне нужно, – сказал я, задержав ладонь на растрескавшемся переплете, – чтобы вы изменили историю.

29 

— Что это за дьявольщина? – Одиночество уставилась на пачку листов, которые я выложил перед ней.
Мы сидели в зашторенном алькове таверны, находившейся в кордоне Две Короны. Снаружи светило солнце, и посетители, пропускавшие по первой утренней, не задерживались. После боя на площади Пятого Ангела прошло три дня, и некоторые части моего тела продолжали болеть.
— Это дневник Иокладии. По крайней мере, самые важные его части.
— Самые важные части?
Одиночество не верила ушам. Сегодня она оделась в коричневое: кожаный дублет и юбка, рубашка медного оттенка и ржавого цвета туфли, поверх которых виднелись ярко–желтые чулки. Амулеты в волосах и одеждах остались, но жетонов паломника больше не было.
— А где остальное? – спросила она.
Я заставил себя выдержать ее взгляд.
— Оно нужно мне для другого дела.
Одиночество моментально вскочила:
— Что?!
— Это единственный способ…
— Сделать что? Кинуть меня? – Одиночество ткнула пальцем в ворох бумаг. – Ты приносишь обрывки, а остальное придерживаешь. Это, черт побери, совсем не похоже на то, о чем мы договорились!
— Пришлось внести небольшие изменения.
— Изменения? Что это значит, чтоб тебе провалиться?
Я постучал по бумагам и понизил голос:
— Это значит, что я принес записи, имеющие отношение к императору и реинкарнации. Ты получила все, что хотела для спасения империи. Остальное отправится в другое место.
— Например? – прищурилась Одиночество.
— Например, к Тени.
Я умолчал о Джелеме и страницах, которые тот стребовал в уплату за колдовство над веревкой Тамаса, не говоря уже о тех, что Джелем получил за работу над самой книгой. Одиночество пребывала в скверном настроении, и чем меньше имен, тем лучше.
Если я ждал новой вспышки, то меня постигло разочарование. Одиночество закусила губу и повернулась к занавеске:
— Гриф!
Стоявший снаружи Рука сунулся внутрь.
— Выгони всех из этого кабака, – приказала Одиночество. – Всех, включая хозяина. И никого не пускай, пока не скажу.
Гриф исчез. Послышался шум потасовки, но вскоре он стих.
— Все чисто, – донесся голос.
— Ты тоже уйди, – приказала Одиночество.
Шаги, стук двери, тишина.
Одиночество резко повернулась ко мне:
— Что ты делаешь, расперемать? У нас был уговор. Ты не имеешь права решать, как поступать с дневником, – тем более потрошить! Ты должен был хотя бы…
— Это я не имею права? – откликнулся я. – Да у меня больше прав, чем у любого в этом поганом городе! Я парился, истекал кровью, убивал и предавал ради этого дневника! Пока ты засылала Резунов и баловалась снами, я сражался на улице с Принцами, Руками и Ртами. Я видел, как людей били и пытали только за то, что они связались со мной. Этот дневник мой больше, чем твой, императорский и чей угодно еще. Если кто и заслужил право решать, то это я!
— Ну и что ты решил, мудрец? – осведомилась Одиночество. – Отдать Тени имперскую магию! Он станет опаснейшим членом Круга в городе! А хуже то, что, когда он начнет ею пользоваться, империя ударит по нам крепче, чем молот по наковальне. Или тебя это не заботит? Может, ты хочешь и императору передать пару страниц, чтобы задницу прикрыть?
Одиночество, отвращаясь, воздела руки:
— Всем не угодишь, Дрот. Даже не пытайся.
— Плевать мне на всех, – возразил я. – Прикрыть задницу можно способом и получше. Я сделал это лишь из желания помочь тебе, империи и людям, которые мне дороги живыми. Вот и все основания.
— А Тень? Что будет, когда он пустится все крушить?
Я откинулся на спинку.
— Он получит дневник, это так. Но это ему мало что даст.
— Что это значит, будь ты проклят?
— Он не знает, как выглядит книга. И никогда ее не читал – знает только, что она про имперский глиммер и позарез нужна тебе.
И я показал на лежавшие на столике листы.
— Когда я велел моим… людям… выдрать эти страницы, я также распорядился кое‑что изменить. Что‑то мы добавили, что‑то убрали, где‑то капнули, – короче говоря, там остались записи про глиммер, но ему теперь до конца своих дней разбираться.
— И ты думаешь, что он не заметит?
— Мои люди очень, чрезвычайно искусны.
Одиночество уставилась на меня, впившись ногтями в деревянную столешницу.
— Будь ты проклят! – наконец сказала она. – Мы заключили сделку!
— Я сделал все, что в моих силах.
— Не все, а сколько захотел, – отозвалась она. – В этом разница.
— Разница в том, что я осознал свой долг перед другими людьми, которые важны мне не меньше.
— Надо же, как удобно: ты в белом, а я в дерьме.
Я хотел ответить, но она воздела ладонь:
— Нет, заткнись на минуту. Мне нужно подумать. – Одиночество стала перебирать листы. – Как насчет людей, которые это сделали? Нам нужно о них беспокоиться?
— Тебе – не надо.
Джелем будет держать язык за зубами, но Балдезар… Он много узнал обо мне, и я бы не удивился, если бы он в один прекрасный день поддался соблазну использовать это знание против меня. Удержать его могло лишь собственное участие. Подделка реликвии чревата обвинением в ереси, а Балдезар при всем его гоноре был трусом.
— Чего ты попросишь у Тени в обмен на книгу?
— Чтобы он отвалил.
— От кого?
— От всего, что имеет отношение ко мне.
— По–твоему, он согласится?
— У меня нет выбора, – ответил я. – Ты сама сказала, что мне не защитить от него своих людей и будет только лучше, если он уберется сам.
— А если нет?
Я пожал плечами.
— Ты думаешь, я поверю, что ты не подстраховался? – Одиночество скрестила руки. – Не сомневаюсь, что это не все.
— Как посмотреть, – сказал я. – Я все еще твой человек?
Настала очередь Одиночества качать головой.
— Нет. Я разрешу тебе выйти отсюда, и это еще слишком щедро. С учетом того, что ты сделал и знаешь, мне правильнее замочить тебя на месте.
— Но ты не станешь.
— Но я не стану, – согласилась она. – Ты выполнил хотя бы часть договора, и это зачтется. Ты мог отдать Тени все, но хорошо постарался скрыть то, что достанется мне. Не обольщайся: мне не нравится, как ты со мной поступил. Я в бешенстве, но убивать тебя не буду.
— Спасибо, – сказал я.
Одиночество нетерпеливо отмахнулась:
— Просто исчезни к гребаной матери.
Я встал и вышел в общий зал, когда из алькова послышалось:
— Дрот, последнее.
Я остановился, но не обернулся.
— Что?
— Насчет Железа, – сказала она. – Что с ним на самом деле произошло?
Я сделал вдох, затем выдохнул.
— Он старался заставить меня сдержать данное тебе слово, – ответил я. – Тогда я еще ничего не решил о дальнейшем. Он умер верным Клятве.
За занавеской молчали.
Я подождал, потом пошел дальше, достиг двери и вышел на улицу.
Я поднимался по скрипучей лестнице на задворках старого склада в Пустоши. Я старательно игнорировал недельные кровавые пятна, отлично видные ночному зрению на ступенях, как и не обращал внимания на остаточную боль, обжигавшую левую ногу при каждом шаге.
Как и в прошлый раз, внутри было темно. Как и тогда, пахло плесенью и грязью, но дождя не было, и Тень не посылал меня сюда; наоборот, я сам явился на встречу с Серым Принцем. Один.
Отсутствие Дегана было самым непривычным. Я чувствовал это, когда пересекал Пустошь, а здесь ощутил особенно остро. Дело было даже не в том, что я лишился хорошего мечника, который всегда меня прикрывал. Мне недоставало его голоса, его суховатого юмора, и я чувствовал себя оголенным, словно лишился части тени.
Последние три дня я отсиживался в обществе Джелема и Балдезара. Выход на встречу с Одиночеством был первой серьезной вылазкой после убийства Никко. Моей крови жаждала куча людей, и не только за это. Самое время свести старые счеты, тем более с опальным Носом. Но я выходил еще дважды: в первый раз попросил Птицеловку найти Дегана, а во второй выяснил, что ей это не удалось.
Я не знал, радоваться этому или нет. С одной стороны, мне хотелось еще раз поговорить с Деганом: извиниться, попробовать объяснить и услышать, что он либо понял, либо посылает меня к черту. С другой стороны, я знал, что это бесполезно и прошлого не вернуть. И эта часть меня очень радовалась тому, что избавлена от пытки объяснять необъяснимое.
На пороге так и лежало одеяло. Я перешагнул через него, прошел дальше, положил на пол объемистую сумку и вытащил свечу, которой снабдил меня Джелем. Она была толстая – с мое запястье – и тяжелая, изготовленная из грязно–желтого воска, который напоминал сало, но на ощупь был мягче. Длиной она была мне по локоть, ровно обрезанная с концов.
Я поставил ее на пол, вытащил огниво, запалил фитиль.
Тот занялся сразу, зашипел рассерженной кошкой и погас. Я подождал. Свеча, как обещал Джелем, вспыхнула заново – уже сама. Пламя было слабым и желтым, с легчайшим намеком на серебряный ореол. Если не искать глиммер, то можно и не заметить. Я очень на это рассчитывал.
Потом я огляделся: четыре окна, одна дверь, ни одного стула. Я вернулся к порогу и забрал одеяло, сворачивая его на ходу. Я спрятал в него дневник, положил сверток на дальнем краю светового пятна и сел сверху. Сумку с мечом Железного Дегана пристроил сзади. Достав кисет с зернами, которыми меня снабдил Джелем, я принялся ждать.
Тень прибыл через час, то есть на три часа раньше условленного. Я не знал, быть ли польщенным или испугаться.
Свеча, конечно, меня выдала. Тень уверенно шагнул в комнату и сразу направился ко мне. Он шел, и его плащ расходился, открывая серый дублет и черную куртку, высокие сапоги для верховой езды и меч с серебряной рукоятью. Лицо заволакивала тьма.
Я сидел неподвижно, и сердцебиение гулко отзывалось в ушах при каждом его шаге. Когда он дошел до границы света и тени, я произнес:
— Дальше не стоит.
Тень подчеркнуто шагнул еще дважды и остановился аккурат на свету.
— Ты рано пришел, – молвил он.
— А ты?
— Это не я вынул нож в прошлую встречу. Мне захотелось явиться пораньше на случай сюрпризов.
— И приготовить свои?
Тень пренебрежительно отмахнулся:
— Мы оба знаем, что это не нужно.
Клобук повернулся из стороны в сторону, осваиваясь.
— Его здесь нет, – сказал я, зная, что Серый Принц высматривал, не засел ли в темном углу Деган. – И вообще никого. Только мы.
— Значит, ты в полной моей власти.
Тень скрестил руки, и правая оказалась неприятно близко к рукояти меча. Я хорошо помнил, как он теснил Дегана и отбивался. В честном бою мне его было не одолеть.
— Наверное, ты прибыл с чем‑то ценным, если надеешься убедить меня сохранить тебе жизнь, – изрек он.
Я нарочито неспешно извлек из кисета зерно ахрами и бросил в рот.
— Я прибыл с дневником Иокладии. Хочу обсудить условия.
Тень запрокинул голову и расхохотался.
— Значит, ты все‑таки решил отдать его мне. Сначала ты предал Никко. Потом Келлза. Отлично! Я смотрю, ты упорно расчищаешь себе место под солнцем, Дрот. Дай срок, ты подкопишь деньжат и станешь неплохим Тузом.
— Если ты предлагаешь мне работу – спасибо, не нужно.
Тень посерьезнел мне в тон:
— Нет. Я не предлагаю работу. Ты пытался убить меня. Я этого не спущу. Если я проявлю милосердие, не говоря о поощрении, то моя репутация пострадает. К тому же мы представляем друг для друга угрозу.
И Тень сунул пальцы за пояс.
— Я, так и быть, не трону баронессу. И тебя не убью, но должны быть наглядные последствия – отрезанный палец, ухо, еще какая‑нибудь мелочь. И ты уедешь из Илдрекки. Лет на пять или семь, пока про тебя не забудут.
— Люди забудут быстрее.
— А я – нет.
Так и есть: дело стало для Тени личным. Я кинул его и сбежал, и это угнетало его сильнее, чем перспектива уступить книгу Одиночеству. Пока я не сумею убедить Тень, что могу предложить нечто более ценное, чем месть, мне не уйти от него целым.
Я поерзал на свертке с книгой.
— Ты не забыл, о чем написано в дневнике? – спросил я. – И через что я ради него прошел?
И я обвел рукой сумеречную комнату.
— Мы с Деганом дрались здесь с Белыми Кушаками. Имперские войска окружили Десять Путей. Мне, мать твою, пришлось мимо них пробираться только ради того, чтобы прийти сюда. Это книга про сучью имперскую магию! И что я слышу? В обмен на возможность оседлать Круг ты хочешь подрезать меня и выставить из Илдрекки? – Я издал саркастический смешок. – Что‑то подсказывает мне о смысле просить большего.
— Просить ты можешь что угодно, Дрот, – заметил Тень. – Но помни, что для торговли обе стороны должны бояться продешевить. Мне все равно, с чем я выйду отсюда – с дневником или твоим ухом. Мне все одинаково хорошо. К тому же в итоге я все равно заберу эту книгу.
— А если я оставил насчет нее распоряжения?
— На случай, если не вернешься? – спросил Тень. – И что ты сделаешь? Уничтожишь ее? Печально, но пусть она не достанется никому. Отдашь Одиночеству? Давно бы отдал, а та находилась бы здесь и прикрывала тебя. Продашь имперцам? – Тень насмешливо фыркнул. – Мы оба знаем, что легче договориться со мной, чем с императором. Нет, если ее не уничтожат, то я найду. В конце концов, ты подал мне хороший пример.
Я посмотрел в капюшон. Разговор принял ожидаемый оборот: Тень не собирался договариваться, потому что не видел в этом необходимости, – тем более что был Серым Принцем. Мы оба знали, что мой единственный козырь – книга. Как только я ее отдам, он заберет всю власть. По крайней мере ему хватало честности не скрывать этого.
Пока мне повезло лишь в том, что он не замочил меня, как только увидел. Но и это везение представлялось сомнительным.
— Я не собираюсь повторять дважды, – проговорил Тень.
Я вздохнул и слез с одеяла.
— Знаю, – сказал я, вынул дневник и встал.
— Так и сидел на нем? – хмыкнул Тень. – Да, ты парень с яйцами.
И он протянул руку.
— Вот так? – отозвался я, делая шаг вперед. – Несмотря на понты, глиммер и тайны, ты опустился до тупого Резуна – кошелек или жизнь? От Серого Принца я ожидал большего.
— Ты другого и не заслуживаешь, – сказал Тень. – Для тебя, Носишко, и так сойдет.
Я остановился возле свечи. Посмотрел на книгу в руках, потом на Тень. И встретился с ним взглядом.
Он улыбался. Полные губы кривились в самодовольной усмешке. Я отчетливо видел темную бородку клинышком и длинный нос. Лицо было бы круглым, когда бы не высокие скулы. Но больше всего меня поразили многочисленные морщины–лучики вокруг глаз и рта – кто мог заподозрить в Сером Принце вроде Тени настолько искреннего весельчака, что это было заметно по лицу?
Я улыбнулся в ответ, и его улыбка увяла. Он ощутил перемену, но пока не понял, в чем дело. Он не сообразил, что я его вижу, потому что всю магию в помещении выжгло свечой Джелема.
— Нет, – возразил я. – Я заслуживаю большего.
И швырнул ему дневник. Последним, что я увидел в свете свечи, были его расширившиеся от изумления глаза. Он инстинктивно метнулся за книгой. Тогда я пнул свечку, свет погас, и комнату затопила тьма.

30 

Я перекатился на правый бок, подальше от возможной линии атаки. Свеча давала не так много света, однако ночное зрение восстанавливалось не сразу. Я не хотел стоять столбом в ожидании гибели.
Правда, зрение могло и не вернуться. Отчим провел ритуал двадцать лет назад. Джелем не знал, как подействует свеча на такую застарелую магию. Очередной риск нынешней ночи.
Крадучись, я сделал пару шагов вправо, бесшумно извлек рапиру и стал ждать. Где‑то впереди бормотал Тень. Затем я увидел летучую янтарную тень, будто махнули рукой. Потом снова. И вдруг я разглядел человека в плаще. Он сидел на корточках и делал пассы. Забытая книга валялась в ногах.
Воздух перед Тенью был пуст – ни силы, ни света, ни угрозы. Я скользнул дальше вправо, заходя сзади, тогда как он полез в пояс и подбросил горсть монет. Они со звоном заскакали по половицам, но не расплавились и не вспыхнули, как против Дегана.
Тень был не дурак. Сообразив, что глиммер бесполезен, он бросился к выходу. Я его не винил, так как сделал бы то же самое, окажись в темной комнате на пару с человеком, который вдруг погасил свет. Люди не гасят свет во время беседы, не имея известных планов на будущее.
Я встряхнул левой кистью, и в ладонь выпал кинжал. Я метнул его, не надеясь даже рукояткой попасть в темноте в бегущего человека, да еще бросая левой рукой. Но кинжал звякнул о стену и звучно упал на пол, а это было совершенно другое дело.
Тень услышал и замер. Он выхватил меч, описав им смертоносную дугу. Его никто не атаковал, и он начал медленно пятиться по два шажка за раз.
— Это свеча? – спросил он у темноты. – Магия почему‑то нарушилась.
Он вертел головой в капюшоне и прислушивался, всматриваясь во мрак. Левая рука выполнила очередной пасс – безрезультатно.
— Мне не верится, что и свет погас случайно. Значит, ты можешь меня отыскать?
Я промолчал и немного сменил направление, теперь подбираясь сзади и под углом.
Тень снова обвел себя мечом и тоже сменил курс. Удар, уход в сторону, еще два шага, удар, удар, удар – они со свистом рассекали воздух, – финт и быстрый выпад.
Я не знал, что это было: продуманный комплекс движений или случайный набор, но, так или иначе, подобная манера делала его – а главное, меч – непредсказуемым. Он окружил себя стальной стеной, которую мне предстояло пробить.
И поскорее.
Я нагнулся и вытащил из сапога кинжал. Хотелось замочить его одним выпадом, но это не всегда получается. Рапирой можно убить, а можно и ранить. Но если подойти на расстояние удара ножом, то шансы отправить противника на тот свет возрастают, особенно когда тебя не видно.
Я опустил рапиру так, что острие едва не задевало пол, и пошел вперед.
Тень двигался влево, пытаясь добраться до стены. Его меч пребывал в движении, пальцы плясали. Я скользнул ближе. Еще два шага – и можно бросать кинжал.
— Ночным зрением пользуешься? – спросил он и описал мечом круг.
Я замер. Он смотрел прямо на меня. Потом отвернулся, и я осторожно выдохнул.
— Я слышал о таком, конечно, – сказал Тень, – но ни разу не сталкивался.
Капюшон качнулся.
— Если бы я только знал… я нашел бы тебе применение.
Я выпрямился со словами:
— Ты и так достаточно попользовался.
И пригнулся.
Тень немедленно ударил на голос. Отличный выпад – я почти присел, но меч свистнул буквально над головой. Он метил в корпус, не в голову: чем крупнее мишень, тем легче ее поразить.
Я сделал то же, только ударил от пола вверх, метя в ребра. Рапира уперлась во что‑то твердое и… согнулась?
Металл заскрежетал о металл, и острие проехалось по тверди, вращаясь и наматывая ткань его дублета вместо того, чтобы разворотить потроха. Тень крякнул, но не упал, и крови не показалось.
Доспех. Судя по всему, кольчуга.
Сволочь!
Я надавил на рапиру, подняв гарду выше головы, и одновременно полоснул кинжалом по ноге. Наши клинки достигли цели синхронно: я черкнул кинжалом, а он ударил мечом по моей рапире. Для обоих это кончилось плохо. Я вскрыл ему ногу над сапогом, а Тень надвое расколол мой клинок. Я надеялся, что сила его удара сработает как молоток по гвоздю и вгонит мою рапиру через кольчугу, но лишь облегчил ему слом.
Будь прокляты Тень и его сталь с Черного острова!
Я отскочил, едва увернувшись от выпада вслепую, и отбежал подальше.
— Неплохо, – похвалил Тень напряженнее, чем минутой раньше. – Скажи, мне повезло родиться недоверчивым?
— Ты про доспех, что ли? – отозвался я, подкрадываясь к сумке. – Это означает только, что я буду срезать по ломтику с краев.
Я отшвырнул обломки рапиры вправо. Они со звоном покатились по полу.
Капюшон развернулся в сторону звука, потом снова ко мне. Пальцы левой руки опять заплясали, пробуя глиммер. Правую ногу Тень щадил.
— Неужели? – ответил он и принялся вновь описывать убийственные круги. – Плохи твои дела, коли ты проиграл клинок противнику, который не видит в темноте.
Я зловеще осклабился через комнату, встав на колени и роясь в сумке.
— Тебе повезло, – сказал я, берясь за рукоять меча Железного Дегана.
Я бесшумно вытащил его и встал, взвешивая клинок в руке. Сталь с Черного острова буквально запорхала в руке. Меч был слегка изогнут и чуть тяжелее привычной рапиры; таким хорошо рубить, а не колоть, но мне сойдет.
— Думаю, что обойдусь и кинжалом, чтобы разобраться с тобой, – проговорил я. – Тем более в темноте.
Улыбнувшись, я развернулся к Тени и шагнул вперед. Затем моя улыбка померкла.
Вот оно. На кончиках его пальцев вспыхнула искра, еле видная даже ночным зрением.
Я моргнул. Показалось? А если нет – заметил ли он?
Тень осторожно и вдумчиво шевелил пальцами. Меж ними зажглось и погасло призрачное сияние. Тень издал негромкий и сиплый смешок.
Он заметил.
Магия возвращалась.
Джелем не знал, насколько хватит действия свечи. Все зависит от того, как долго она горела и сколько глиммера поглотила. Чем дольше, тем лучше. Я рассчитывал на три часа, но Тень прибыл раньше, и час получился один. Очевидно, это равнялось пяти минутам без магии.
Я прыгнул, воздев меч Железа и опустив кинжал. Времени не осталось ни для кружения ради идеального выпада, ни на то, чтобы урод попотел, как заслуживал. Все свелось к простому убийству Тени прежде, чем к нему вернется магическая сила. Если ударю, то тьма на моей стороне; если нет – что ж, я видел его в деле, и шансов у меня нет.
До него оставалось три шага, когда пламя огненным цветком распустилось у него на ладони. Сердце екнуло, глаза ожгло внезапным светом, но я издал бессодержательный вопль и продолжил бег.
Тень вдруг шарахнулся не то от вопля, не то при виде меня в такой близости. И хорошо, потому что огненное щупальце прошло над левым плечом, а не попало, как он метил, в лицо. Плохо же было то, что пламя обожгло мне щеку и ухо.
Я вздрогнул и промахнулся: клинок поник и удар пришелся не в шею, а по левой ноге. Тень поймал мой меч на свой и воспользовался силой удара, чтобы поднять и развернуть свой клинок, теперь и сам готовый рубить.
Я метнулся к нему, чтобы очутиться внутри дуги атаки. Удар всегда сильнее на острие, чем ближе к рукояти. Одновременно я снова и снова бил его кинжалом, всякий раз встречая кольчугу, но мне было наплевать, я хотел лишь держаться впритык, дабы использовать преимущество кинжала и малого роста. Кинжал не размыкал кольца, но глубоко вминал кольчугу в тело, и я при удаче мог сломать ему пару ребер, а то и пробить потроха.
Тень резко крутанулся, пытаясь выйти из‑под удара, и принялся бить меня по спине рукоятью меча, но слабо, так как угол был неудачный. Я наседал еще пуще и раз за разом всаживал в него кинжал то выше, то ниже, то сбоку, чтобы он не перехватил мою руку. Только бы дотянуться и засадить под мышку или в голову…
И тут он, как раньше, поднял левую руку, выделывая пассы прямо перед моим лицом.
Я спешно пригнулся, и через мгновение на полу четко обозначилась моя тень в яркой вспышке света.
Глаза ожгло – глаза, но не лицо. Я, спотыкаясь, отступил; было не так страшно, как в переулке, и я видел пол и собственную руку, хотя все вокруг дрогнуло. Янтарь смешался с желтизной и разошелся волнами вместо привычных бликов. Это почти напоминало…
О черт!
Я поднял взгляд. Задняя стена пылала. Должно быть, пламенная дуга Тени пролетела дальше и растеклась по старым доскам, штукатурке и мусору. Еще не ревущее пекло, но близко к нему, судя по скорости, с которой распространялся огонь.
Я развернулся к противнику. Тень стоял в десяти шагах, чуть сгорбившись и прижимая к боку левое предплечье. В правой руке прочно сидел меч, а в левой горсти, которую он держал на уровне груди, поблескивали монеты.
— Никаких потемок, Дрот, – молвил он, пока вокруг светлело от набиравшего силу пожара. – Никаких заколдованных свечек.
Он медленно выпрямился и расправил плечи.
— Моя очередь.
Он шагнул, и я побежал, но не к дверям, а к одеялу, на котором сидел. Из этой комнаты живым выберется только один из нас, а если я попытаюсь проскочить к выходу, Тень всадит мне в спину меч или что похуже.
Я отбросил кинжал и подхватил одеяло. Разворачиваясь, вовремя увернулся от первой расплавленной бляшки, полетевшей в мою сторону. Я встряхнул одеялом, рукой, и материя дважды обмотала мне кисть и предплечье. Повисший остаток я мог использовать и как щит, и как плеть.
Я отразил одеялом вторую медяшку, третью. В меня полетели еще две, а следом бросился Тень.
Шутки кончились. Он не стал ни кружить, примериваясь к удару, ни забавляться с клинком, ни забрасывать меня монетами, пока я не выбьюсь из сил, превратившись в дымное нечто. Он летел на меня, и лезвие его меча пламенело в свете пожара. Удар в голову, за ним второй, атака по внешней линии, выпад, рубящий удар, и все за доли секунды. Я отбил первые два удара, удачно поймал третий на одеяло, с трудом отразил четвертый, а пятый пришелся на ширину трех пальцев мимо лица.
Я пошел в контратаку, но Тень просто отвернулся и бросил в меня монетку. Он метил в горло. Закрыться одеялом я не успевал и потому пригнулся как можно ниже, спасая шею и голову.
Левый плечевой сустав разорвала боль; я взвыл и попятился.
Присев ниже, я выставил перед собой одеяло. В комнате стало светлее, и я ощущал жар, приближаясь к стене. Я глянул на правую руку – она дрожала в неверном свете. Отчасти от напряжения, но также от усталости. Я не привык к мечу Железного Дегана, а разница велика уже при добавке полуфунта веса.
Если так пойдет дальше, я не смогу защищаться как следует. Опять же, на нас обвалится крыша, или мы задохнемся, или изжаримся заживо. Меня не устраивал ни один из этих вариантов, но и выхода я не видел, будучи слишком озабочен неравенством сил.
Тень швырнул сразу три монеты, и меня осенило.
Три монеты – значит, я не смогу увернуться от всех. Три монеты означали, что мне придется их отбивать. Следом напрыгнет Тень в уверенности, что они отвлекут меня и расчистят ему дорогу.
Три монеты означали, что он попался, – я на это надеялся.
Как только они разлетелись веером и размякли, я поймал их в складки одеяла и отшвырнул влево. Позволив себе по инерции отвести левую руку и повернуться в профиль, я выставил меч.
Я видел это в исполнении Дегана и пару раз даже пробовал сам. Он называл этот прием отводом корпуса, а я – «обманкой». Идея заключалась в том, чтобы убрать корпус с траектории, но оставить меч, тем самым предоставляя противнику напороться. У Дегана это выглядело высоким искусством, а у меня – детской мазней. Но прием срабатывал.
Как правило.
Я отследил вспышку и ощутил дуновение ветра от меча Тени там, где я только что находился. Приятнее было то, что мой клинок встретил преграду, но как‑то не так.
Я глянул и похолодел. Да, я правильно выставил меч, но забыл про изгиб. Рапира вошла бы в лицо Серого Принца, но острие меча Железного Дегана смотрело вправо и пронзило капюшон. При удаче я мог зацепить щеку, но не остановить наступление.
Я дернул меч, пытаясь превратить неудачный выпад в режущее движение и глубоко рассечь лицо, но Тень перехватил и вывернул мою руку.
Мышцы и кости сместились, и боль швырнула меня на колени, а он все дальше заводил руку мне за спину. Пальцы разжались, и я ощутил, как из них вынули меч Железа. Клинок звякнул о пол. Затем что‑то твердое – навершие или вся гарда? – впечаталось мне в основание черепа.
Тень выпустил мою руку, и я упал на четвереньки.
Вокруг ревело, но только отчасти в голове. Я оглянулся. Стена превратилась в сплошную огненную завесу, а потолок над Тенью курился черным дымом и если еще не горел, то оставалось недолго.
Тень не обращал внимания на пожар. Острие его меча покачивалось в нескольких дюймах от моего запрокинутого лица. Тень сунул палец в дыру в капюшоне. Он улыбнулся. Меч не дрогнул.
— Ты почти достал меня, – проговорил он и посмотрел сверху вниз. – Надо было соглашаться на мое предложение.
— Ты бы все равно меня убил.
Тень пожал плечами.
— Конечно. Ты хотел меня замочить, а это недопустимо. Но я бы убил тебя быстро. Зато теперь… – Он показал на зарево за моей спиной. – Я слышал, что дым убивает раньше пламени. Будем надеяться, что так оно и есть для твоего же блага.
И он занес меч, готовясь нанести парализующий удар по хребту.
Ну что ж, по крайней мере у него не останется причин преследовать Ану. Хоть что‑то хорошее.
— Пошел ты, сука! – произнес я и приготовился.
Рука Тени уже пошла вниз, когда из темноты что‑то вылетело и врезало ему по затылку. С капюшона посыпались бурые и бежевые осколки. Тень пошатнулся. Меч ткнулся в пол у моих ног.
Недолго думая, я сорвал у него с пояса кошель. Тень выпрямился и выдернул меч из доски. Он посмотрел на дверь, потом на меня, и я как раз успел распустить зубами тесьму, после чего швырнул содержимое кошеля в лицо Тени.
И взмолился Ангелам: пусть монеты не заперты от него, как моя веревка! Только бы не заперты!
Сквозь рев пламени я услышал шипение монет, соприкоснувшихся с воздухом, а после – мокрый шлепок расплавленного металла.
Тень пронзительно закричал и осел на пол, впившись пальцами во мрак под капюшоном. Я подтянул к себе меч Железа. Потом встал.
Тень перестал извиваться после того, как я вторично вогнал лезвие под капюшон. Тогда я поднял взгляд.
В дверях стоял Деган. Он держал еще одну битую посудину – не иначе, наткнулся где‑то на залежи. В левой руке блестел бронзой его меч.
Я расхохотался и чуть не сел на пол. Деган снова спас мне жизнь. Даже после того, как я с ним поступил. Смех так и разбирал меня.
Я даже надеяться не смел.
За кем он следил – за мной или Тенью? В глубине души я надеялся, что за Тенью, иначе пострадала бы моя честь, но все‑таки сомневался. Если кто и мог обойти меня в этом деле, то это был Деган. Меня это ничуть, ни в малейшей мере не огорчало.
Крыша уже горела, и рухнувшая балка перегородила комнату. В дальнем конце оставался проход, но пламя уже ползло туда по стене, обещая безнадежно сузить его, если не уничтожить.
Я подался в ту сторону, но вспомнил про дневник Иокладии. Тот лежал рядом с пылавшей балкой на моей половине и дымился, но не горел.
Деган проследил за моим взглядом. Я посмотрел на него, он покачал головой и выронил посудину. Потом повернулся спиной.
— Подожди! – крикнул я.
Деган оглянулся. Я глядел на него, и дым начал есть мне глаза, когда Деган выпрямился и поднес клинок к губам. Точно так же он поступил, когда мы обменялись Клятвами в Галереях, но теперь он не отрываясь смотрел мне в глаза. Он не моргнул, целуя клинок; не моргнул, когда сверкнул им в свете пламени и бросил на пол. Он просто смотрел. Потом Деган развернулся и скрылся.
Всему пришел конец – Клятве, нашей дружбе и его Деганству. Я знал это наверняка. Он отдал все долги, расплатился по всем счетам. И все случилось так, как он предсказывал: связавшись Клятвой, мы обрекли на гибель все остальное, существовавшее между нами.
Я не пытался догонять. Незачем смущать его душу и гнаться за тем, что ушло навсегда.
Я был Носом и понимал, когда след остывал.
Дым уже заполнял помещение, мешая мне видеть и доводя до кашля. Я добрел до дневника и отшвырнул его пинком, он слишком нагрелся. Обложка стала больше пепельной, чем кожаной, и один угол чернел на глазах.
Это навело меня на мысль.
Я мрачно улыбнулся, глядя на обгорелый уголок этой раскалившейся дряни, и завернул дневник в одеяло. Нет, я его не сожгу – во всяком случае, не сейчас.
Я взял меч Железа и положил на грудь Тени. Пара правильных слов кому нужно, и Орден Деганов обнаружит покореженный пламенем клинок рядом с обугленными останками. Пусть думают, что Серый Принц убил их брата и забрал себе меч как трофей, что будет очень похоже на этого наглеца. Конечно, это не облегчит совесть Дегану, но хотя бы не пустит собратьев по его следу.
Не тот прощальный подарок, какого мне бы хотелось, но чем богат.
Я взял дневник и устремился к наружной стене. Я полз на четвереньках, дым выедал глаза, и я почти ничего не видел. Сверху сыпались огненные лепестки пепла, обжигавшие руки и шею и опалявшие волосы. Одежда дымилась. Но пекло разгорелось такое, что на этих участках было лишь ненамного жарче.
Я достиг стены быстрее, чем ожидал, и стал ползти вдоль нее, пока не узрел над собой полосу невозмутимой тьмы. Я подтянулся, утвердился в окне и вывалился наружу.
Второй этаж, но я был не в обиде.

31 

Я стоял, привалившись к стене дома в имперском кордоне, и старался держаться непринужденно. Получалось не очень, потому что на меня взирала дюжина Золотых Кушаков.
Улица, которая нас разделяла, была втрое шире обычной и без единой выбоины. На западной стороне, где я стоял, находились особняки с коваными оградами, роскошные магазины, дорогие таверны и перворазрядные бордели. С восточной стороны кордон ограничивала сплошная стена из белого и красного кирпича. Она протянулась почти на милю с севера на юг, где совершала величественный изгиб, переходя в дамбу, которая защищала Илдрекку со стороны моря. Она была выше любого здешнего здания и уходила глубже большинства из них, обозначая границу земного рая, если верить проповедникам, и место для забав изнеженных и сильных мира сего, если спуститься на землю. Так или иначе, здесь таких, как я, не жаловали.
Но Кушаки взирали на меня по другой причине.
Я делал вид, будто не замечаю их взглядов, и смотрел в небеса на темное облако дыма, подобное кляксе в безукоризненной синеве. Кордон Десяти Путей горел уже целый день, и все благодаря нам с Тенью. Пожар остановили – как выяснилось, легионеры были способны на что‑то полезное, – но теперь на город сыпался пепел, который разносился над столицей постоянно менявшимся ветром. На город в преддверии весны сходила черная зима.
Я даже подумывал, что ветер специально гнал пепел ко мне, дабы напомнить, что это я, и никто другой, довел дело до пожара. Но я не забыл бы об этом и под девственно–чистым небом.
Грохот решетки в стенных воротах вернул меня на землю. Золотые Кушаки вытянулись в струну перед знакомой мне высокой фигурой. Пояс обвивал белый кушак, косу украшали ленты. Лирия.
Она обратилась к одному из Золотых, и тот указал на меня. Лирия смерила меня взглядом, нахмурилась и посмотрела на сложенную бумагу, которую я велел ей передать. Там было написано: «Насчет твоей Клятвы. Снаружи». Без подписи. Она явно ожидала увидеть другого – широкоплечего здоровяка по имени Железный Деган, вооруженного огромным мечом.
Я положил в рот зерно и неспешно пошел по улице.
Позади послышались торопливые шаги. Я не успел оглянуться, как меня схватили за шею, вцепились в правое плечо и впечатали в стену. Я отлепился, но меня пристукнули снова. Зерно вылетело изо рта и запрыгало по мостовой. От имперских ворот донеслось радостное ржание и довольные возгласы.
— Никто не вправе вызывать меня из имперского квартала, – сообщила мне на ухо Лирия. – Тем более крыса вроде тебя.
— Отвали, Кушак, – посоветовал я кирпичной стене. – Я делаю одолжение.
— Кому? Железному Дегану? Это он тебя послал?
— Железо мертв. Тебе, Белая дура.
Хватка мгновенно ослабла. Я вывернулся и сбросил ее руку. Лирия даже не заметила этого.
— Что значит – мертв? – спросила она.
— А что, подери тебя черт, это может значить? – ответил я, потирая плечо, которому особенно досталось при ударе о стену. – Он мертв. Я уверен, что тебе известно это состояние, хотя бы понаслышке.
— Это точно?
— Ему прописали стальное лекарство у меня на глазах.
— Кто это сделал?
Я покачал головой:
— Не имеет значения. Важно то, что я пришел тебе помочь.
— Ты пришел помочь мне?! – Лирия шагнула вперед, и я опять вжался в стену. – На случай, если ты подзабыл, я напомню, что вы с дружком убили двух моих братьев по оружию. И я не кончила тебя только потому, что обещала Железу тебя не трогать. – Она коварно осклабилась. – Но если он мертв, то не теряет ли обещание силу?
— В том‑то и дело, – подхватил я. – Он мертв, но твое слово перешло по цепочке.
— Что? – Она выпрямилась, как по команде.
Другое дело.
— Ты дала Клятву не только Железу, – объяснил я, – но и всему Ордену Деганов. Если Деган, которому дана Клятва, умирает, то ею могут воспользоваться другие Деганы.
— По–твоему, я безмозглая? – взвилась она. – Я знаю условия сделки. Мой долг был исполнен, когда я доставила к нему тебя!
— Из вашего разговора у винной лавки я помню другое.
Рука Лирии потянулась к мечу. Ей очень хотелось пустить его в ход.
— По–моему, крыса, ты ослышался или не понял.
Я отвернулся и сплюнул на мостовую. Лирия рассвирепела вконец.
— За мной такого не водится, – возразил я и посмотрел ей в глаза. – Особенно когда речь идет о Кушаках и клятвах.
Она снова притиснула меня к стене, навалившись всем телом. В других обстоятельствах я был бы не против, так как под ее формой скрывалось кое‑что интересное, но сейчас не мог продохнуть.
— Ты угрожаешь мне, коротышка?
— Не угрожаю, а просто осведомляю. Железо мертв. Деганы сочтут тебя должной, если не услышат обратного. Они придут напомнить о долге и вряд ли зачтут содеянное. Тебе придется расплачиваться заново.
Я смотрел ей в глаза и видел растущее понимание, за которым следовал страх. Белые обязывались служить императору, и никому другому, тем более Деганам, и клятва посторонним считались тяжкой провинностью. Я не знал, что за сделку она заключила с Железом, но прекрасно понимал, что произойдет, если история всплывет: ее отлучат, изгонят, а то и публично казнят за измену. Неприятная перспектива для воина, который поклялся в вечной верности императору.
Ей придется сохранять тайну.
Она нуждалась во мне.
— А ты, полагаю, способен это уладить? – уныло спросила она.
— Я был единственным свидетелем, – напомнил я. – Когда ты привела меня, нас было трое – ты, я и Железо. Если я передам Деганам, что ты исполнила свой долг перед Железом, тебя снимут с крючка.
Лирия отступила на полшага и скрестила руки.
— С чего им тебе верить?
— Во–первых, ты избила меня до полусмерти и сдала Железу. Во–вторых, я из Круга. Ты же не считаешь всерьез, что они решат, будто я лгу в угоду Белому Кушаку, тем более при таких обстоятельствах?
— А ты не думаешь, что у них возникнут вопросы, если ты добровольно все это выложишь?
Я вздохнул и прикрыл глаза.
— Ты правда не понимаешь, как это бывает?
Белые тупицы! Я посмотрел ей в глаза. Еще сверкают, но уже возник интерес. Отлично.
— Слушай внимательно, – сказал я. – Я к ним не пойду – мы подождем, когда они явятся к тебе. Они придут, и ты скажешь, что вы с Железом в расчете. А когда они тебе не поверят, ты сообщишь обо мне. Деганы найдут меня и расспросят. Я буду ходить вокруг да около и выведу их из себя. Они возьмутся за меня всерьез, и я с великой неохотой признаю, что да, Железо снял все претензии. – Я развел руками и улыбнулся. – Проблема решена.
— А если они не поверят, что ты там был?
— Я знаю, где упокоился его меч. Они поверят.
Лирия долго смотрела на меня.
— Сколько? – произнесла она наконец.
— Одна услуга. Мне. Все как с Деганом.
Она переступила с ноги на ногу.
— Что за услуга?
Я притворился, будто привожу в порядок одежду.
— Ударь меня.
— Что?
— Мы слишком долго и слишком спокойно разговариваем. У твоих друзей на воротах могут возникнуть подозрения. Вломи мне, и я скажу, какая услуга.
— Запросто.
Что‑то мелькнуло и врезалось мне в челюсть. Я рухнул наземь.
— Убедительно? – осведомилась Лирия, премного довольная собой. – Если нет, могу повторить.
— Порядок, – выдавил я, перекатился на бок и посмотрел на нее.
Она не улыбалась, но в глазах откровенно плясали черти. Я пощупал челюсть, проверяя на цельность.
— Ну? – спросила она, когда я кое‑как встал.
Я понадеялся, что кулаки у нее сжаты исключительно напоказ.
— Помнишь книгу, которую вы искали в Пустоши? Из‑за которой вы с Деганом – с Бронзовым Деганом – чуть не поубивали друг дружку?
— Помню…
— Я хочу, чтобы ты доложила императору, что она сгорела при пожаре в Десяти Путях.
— Что?
— Не переживай, – сказал я. – Я сохранил остатки. У тебя будет доказательство.
— Она действительно сгорела?
— Насколько тебе известно, да.
Лирия скрипнула зубами.
— Я не собираюсь лгать насчет вещи, которую мне приказано найти! Тем более императору!
— Ты же понимаешь, что это шантаж? – отозвался я. – И что если тебе нужно одно, то придется отдать мне другое?
— Да, но я все равно не согласна.
— Но почему, черт побери?
Лирия долго смотрела на меня, после чего повернулась и пошла прочь.
— Не могу, – бросила она на ходу.
Я схватил ее за плечо и развернул к себе.
— Ты не понимаешь, – выпалил я. – У тебя нет выбора. Либо ты делаешь по–моему, либо за тобой приходят Деганы. Все очень просто.
— Нет, не просто! – крикнула она. – Я уже нарушила Клятву императору! И не собираюсь повторять.
— Клятву? – переспросил я. – Да начхать на твою Клятву! Вот что я скажу насчет Клятв: их не дают вслепую, они меняются со временем, и их не так легко разорвать. Я даже думать не хочу, сколько клятв за последнее время нарушили у меня на глазах, но понял одно: все клятвы сдержать невозможно. Как ни старайся – просто невозможно, и все. Приходится выбирать, причем не только что́ именно выполнять, но и как. Нужно заглянуть дальше слов и дальше смысла, который тебе приятен, чтобы выяснить, о чем идет речь на самом деле. Когда произносишь слова Клятвы, тебя все устраивает и все понятно, но суть клятвы не в этом. Обещание должно изменяться вместе с тобой и, главное, с обстоятельствами, в которых ты оказываешься. Смысл не в том, чтобы сдержать слово, а в том, чтобы остаться верным намерениям, с которыми ты его давал. – («Даже вопреки Ордену», – осознал я внезапно.) – Если ты уйдешь, то не только не вернешь императору нужную ему книгу, но и окажешься в долгу перед Деганами. Тебя, гвардейца императора, возьмут на поводок. Ты договаривалась с Железным Деганом, но кто может знать, какая дьявольщина понадобится им?
Лирия смотрела в сторону. Я не стал говорить ей о том, что Деганы, в сущности, выполняют ту же работу, что и она, разве действуют несколько шире. Это не соответствовало моим целям.
— Послушай, – не унимался я, – ты можешь упереться и сказать, что да, было дело, но только однажды, и больше ты ничего не нарушишь, а потому чиста, но мы с тобой будем знать, что это неправда. Деганы придут за тобой, и ты увязнешь еще глубже. А так ты выполнишь мою просьбу и будешь свободна. Что полезнее для императора с прицелом на будущее?
Лирия смотрела на стены имперского кордона, как будто прозревала сквозь кирпич и раствор.
— Зачем тебе нужно, чтобы я соврала насчет книги? – спросила она наконец.
— Потому что иначе ты и твои соратники разнесут город в клочья заодно с моими друзьями. Если император будет знать, что книга сгорела дотла, то ничего подобного не случится.
«Ну и с меня шкуру не спустят за лишнее знание», – подумал я, но предпочел промолчать.
Лирия медленно выдохнула. Когда она заговорила, голос звучал так тихо и обреченно, что я почти не слышал.
— Хорошо. Что я должна сделать?
Я полез в сумку и показал ей обугленные страницы дневника. От него осталось ровно столько, чтобы можно было показать, что это именно дневник Иокладии, но утаить нехватку страниц. Я жег его лично после побега со склада.
— Когда пожар в Десяти Путях потушат, иди на склад в Пустоши, где Белые… – Я осекся, и фраза повисла, а Лирия нехорошо затаила дыхание. – Где погибли твои братья по оружию, – поправился я. – Там найдешь книгу, а также обгоревшие останки и меч. Меч оставь, а книгу возьми. Все будет выглядеть так, будто книга чудом уцелела.
Я спрятал дневник и вынул завернутый в тряпицу футляр.
— И это забирай. Это умаслит твоего босса.
Лирия потянулась к футляру и замялась.
— Что это?
— Реликвия, – ответил я и подумал: «Взятка». – Рака немного попорчена, зато сам предмет в прекрасном состоянии.
«Чтобы ты не сильно бесилась из‑за того, что я тобой помыкаю».
Я сунул ей футляр.
— Это перо, которым Теодуа писал Вторую Апологию.
«Не хватало мне новых врагов…»
— Но как?..
— Долгая история, – отмахнулся я. – Лучше не спрашивай.
Какое‑то время Лирия рассматривала сверток, после чего осторожно приняла его в ладони и сунула за пояс.
— Насколько я поняла, я больше тебя не увижу, когда все кончится?
— Даже во сне! – пообещал я.
— Живи этой мыслью, – отозвалась она и протянула мне руку.
Я удивленно взглянул и по привычке сунул ладонь, чтобы создать Замок. Но она была не из Круга. Наши пальцы соприкоснулись, и она дернула меня за кисть, ударив коленом в живот.
Я согнулся, упал на колени и начал блевать.
— Мы не могли расстаться добром, – хладнокровно пояснила Лирия. – У людей возникли бы подозрения.
Я проводил взглядом ее сапоги.
Останься во мне воздух, я бы рассмеялся, но вместо этого икнул и простился с завтраком.
Легкие только начали наполняться, когда перед моим носом замерли мягкие коричневые туфли. Поверх были видны старые красные чулки.
— Все друзей наживаешь, как я погляжу.
Я знал этот голос. Он был лишний. Я кое‑как сел и взглянул на Келлза.
Сердце екнуло при виде его живым, но я не разобрал, от радости или страха. Келлз был бодр, здоров и даже как будто набрал пару фунтов. Еще он улыбался.
Это было не к добру.
Запястный нож мгновенно прыгнул мне в руку.
— Ну–ну! – Келлз погрозил мне пальцем. – Кушаки смотрят и хмурятся, догадываясь о твоих планах.
— Два Кента пырнули друг друга на улице, – сказал я, вставая. – Им‑то что?
— Мы из Круга, а потому они прицепятся из принципа. – Келлз смерил меня взглядом. – Одежда с чужого плеча, все те же старые сапоги, свежие синяки на морде, – по крайней мере, я знаю, что ты не кинул меня ради денег.
— Я не кидал тебя.
— Не кидал, – спокойно поддакнул Келлз. – Бросил. Оставил мотаться по ветру на милость Никко в окружении имперских войск. «Кинул» – слово даже не близкое по смыслу. Ты просто трахнул меня, как суку.
Я попытался поймать его взгляд, но не сумел. Конечно, у меня было объяснение, но, что бы я ни сказал, это прозвучало бы оправданием. Келлз знал одно: я не исполнил приказ и не принес ему дневник для передачи Тени. Из‑за меня он стал Тузом без организации – таким же, как я, падшим и неприкаянным Кентом.
Келлзу были ни к чему мои оправдания, и я не стал оскорблять его слух.
— Клянусь, ты мне за это заплатишь, – сказал он. – Расплачиваться будешь долго и трудно. И я расплачусь, не парься, но не так, как ты думаешь.
Я напрягся. Келлз вздохнул.
— Идем, – позвал он, трогаясь с места, – выпьем, я угощаю.
Я настолько ошалел, что просто стоял столбом.
Келлз остановился и повернулся ко мне.
— А что? – удивился он, откровенно радуясь моему смятению. – Ты же не думаешь, что я собрался тебя замочить? Ты неприкасаем. Если я трону тебя пальцем, то Одиночество с меня шкуру спустит.
— Одиночество?
— Тебя небось крепко приложила эта Белая, Дрот? Это же ты устроил мне выход из Десяти Путей! Одиночество сдержала слово и вытащила меня и половину моих людей до того, как туда повалили имперцы. Отныне я работаю на нее.
Келлз продолжил идти, и я бездумно поплелся за ним.
— Ты пашешь на Одиночество?
— Правда, забавно?
— Мягко сказано. Я не ожидал, что Одиночество исполнит хоть что‑то после того, что я сделал.
— То есть переиграл ее? – уточнил Келлз. – Я бы тоже не исполнил, однако она из другого теста. Ты обставил ее, но она все равно вмешалась и обратилась ко мне от твоего имени. Я не успел оглянуться, как мы уже обменялись Замком. Конечно, условия не ахти, но я жив, и мои люди тоже. Мне не в чем ее винить.
— Ее‑то – нет, – подхватил я. – А меня?
— Я же сказал, что ты неприкасаем.
Мы некоторое время шли молча, пока не вышли из имперского кордона в места поприветливее. Келлз указал на маленькое кафе в боковой улочке. Мы уселись под навесом в алую полоску. Я заказал кофе, сдобу со смородиной и мягкий сыр. Келлз взял кувшин вина.
— Ты слышал, что стало с территорией Никко? – осведомился Келлз, после того как нам принесли еду.
— Слышал, – кивнул я, разламывая булочку.
Она крошилась и больше напоминала печенье, зато была сладкой, что хорошо сочеталось со смородиновой кислинкой. Я намазал сыр, и тот лег идеально ровным слоем.
— Сколько себе Шатун отхватил? – спросил я.
— Где‑то треть, – сказал Келлз. – А может, и больше. Остальное пока ничейное.
Я понимающе хмыкнул и откусил еще. Я бы, конечно, больше обрадовался, достанься Шатуну не треть территории, а три фута стали под ребра, но жизнь не всегда учитывает мечты. Он знал о предстоящей войне раньше всех, наверняка заранее расставил своих людей, чтобы те взяли власть, когда все полетит в тартарары. А может, и того раньше.
Нет, Шатун не был глуп, но я не утратил желания при случае загасить эту сволочь.
Келлз пригубил вино, оглядел улицу и деликатно кашлянул.
— Я слышал, что произошло между вами с Деганом, – молвил он. – Извини за прямоту, но у тебя настоящий талант бесить людей.
Я промолчал.
— Ты слышал о нем после? – спросил Келлз.
Я вспомнил, как Деган повернулся и ушел без единого слова.
— Нет, – ответил я.
— Будешь искать его?
— Нет.
— Почему?
— Что я ему скажу и что это изменит? Мы выпьем, поболтаем – и он меня простит?
Келлз посмотрел на сырный ломоть и нахмурился.
— Нет, не простит.
— Как и ты, – сказал я. – Зачем ты здесь? Если ты не собираешься ни убивать, ни прощать меня, то зачем? Не верю, что ты на посылках у Одиночества, – только не после недавней встречи.
Келлз откинулся в кресле.
— Чтобы сказать, что ты поступил правильно, – признался он. – Ты поимел меня, надул Тень и переиграл Одиночество. Я бы не смог, а ты, черт тебя подери, сумел. Ты гнул свое, а многие просто плюнули бы и бросили. Это чего‑то да стоит.
— Может быть, и так, – откликнулся я, – но этого мало, когда подумаешь, сколько я подставил людей.
— А я и не говорю, что достаточно, – возразил Келлз. – Я сказал, что это чего‑то стоит. Такова расплата за упорство. Чем раньше ты это поймешь, тем лучше для тебя и людей, которых ты будешь использовать. А ты будешь, поверь мне. У тебя не останется выбора.
— А ты? – спросил я. – Ты подписался на что‑нибудь?
— Ты об Одиночестве и ее игре против императора? – Келлз снова оглядел улицу.
Я удивился его осведомленности, но не сильно. В конце концов, это же Келлз.
— Не знаю, – молвил он наконец. – Я был готов работать на Тень, но это было совсем другое дело и означало лечь под Серого Принца. А тут… – Он махнул рукой. – Здесь все серьезнее. Не знаю.
Келлз глянул на меня, и я откусил от булки.
— Сам‑то уже набираешь людей? – спросил он вдруг.
Я чуть не поперхнулся.
— Я?
— Дрот, ты крутой игрок. Улицы гудят.
— Обо мне? – повторил я, глотая.
С тех пор как я избавился от дневника, мне приходилось думать только о выживании, и я считал этот поступок последним.
— Если ты не заметил, я сам по себе и у меня нет ни союзников, ни организации, ни сил. Куда мне еще людей набирать?
— Ты нагрел двух Принцев, столько же Тузов, разрулил клановую войну и умыл имперцев, – напомнил Келлз. – В Круге не всем это нравится, но все тебя уважают, тем более нынче. Ты добился невозможного. Это идет в серьезный зачет.
Я пялился на Келлза. Неужели люди считали, что у меня был какой‑то план и я изначально знал, как все обернется? Я посмотрел на крошки и покачал головой.
— Да помогут мне Ангелы, – пробормотал я.
— Ответь мне, пожалуйста, на один вопрос, – сказал Келлз.
Я поднял взгляд и наткнулся на улыбку.
— О чем?
— Каковы ощущения? – спросил он.
— Какие ощущения?
— Переиграть Принцев, империю, лавировать между Никко и мной; поступать правильно – хотя бы со своей точки зрения. Что при этом чувствуешь?
Я посмотрел ему в глаза и увидел тоску, жадное желание узнать, каково это – замахнуться на невозможное, выбрать сторону, сделать что‑нибудь доброе или злое, но ради цели. И я впервые задался вопросом, не знакома ли эта жажда многим прочим Кентам и людям вообще.
— Мне было хорошо, – ответил я. – И плохо. И тяжко, и страшно до чертиков. И мне до сих пор непонятно, стоила ли игра свеч.
Келлз коротко кивнул.
— Вполне откровенно, – сказал он.
Затем оттолкнул кресло и опустился на колено по другую сторону стола. Прежде чем я успел что‑то сделать, он потянулся и схватил мою кисть обеими руками.
— В таком случае, ты мой Принц, если примешь меня.
Я отскочил так резко, что чуть не перевернул стол.
— Что? – выдавил я.
— Прости, – рассмеялся Келлз. Он жестом пригласил меня сесть и сел сам. – Я не удержался. Но согласись, что это не лишено смысла.
— Что именно? Что ты извращенец и гад?
— Нет. То, что тебя повысила улица.
Я ошалело вытаращился на него. Наверное, мне следовало что‑то сказать или вскочить, убежать подальше и схорониться, но я просто сидел и с разинутым ртом глазел на своего бывшего босса.
— Это правда, – заверил Келлз. – Гуляет звон, что из пепла войны поднялся новый Серый Принц, который уделал Тень, Одиночество и кучу Тузов, включая меня, а в настоящее время расставляет своих людей по Илдрекке.
Келлз снова пригубил вино и принялся изучать дно кружки. Потом выплеснул остатки на мостовую.
— Ты знаешь, что люди уже носят твои цвета?
— Цвета? Но у меня нет никаких цветов!
— А улица и человек двадцать Кентов считают иначе. Надеюсь, тебе по душе сочетание серого и зеленого. – Келлз подлил себе вина. – И даже говорят, что с тобой хочет свидеться Рис Синий Плащ. Советую, кстати, сразу стребовать двадцать процентов с дохода, раз он суется первым, а с остальных Тузов и Бандюков бери больше. Рис ощутит себя избранным и примкнет теснее, подав пример тем, кто еще не определился, – пусть пошевеливаются. Тебе нужно скоренько расширяться.
— Но я не…
Келлз заткнул меня взглядом.
— Нет, да! Ты – Серый Принц. Так говорит улица, так считает Круг, и Одиночество, судя по ее отзывам о тебе, готова присоединиться. Если в это верит куча народу, то твое мнение не играет роли, потому что к тебе все равно будут обращаться как к Принцу. Другие Принцы в том числе.
Другие Принцы. Черт! Желудок свело, едва я начал высматривать подкрадывающихся Клинков.
— Ну вот, дошло, – одобрил Келлз. – Одиночество это, скорее всего, забавляет, но так благодушно настроены не все.
— Значит, мне нужно срочно набрать людей и лечь на дно.
— Хм. Жаль, что я об этом не подумал.
Я оставил его слова без внимания и продолжил изучать улицу. Вот этот Щипач – почему он так странно на меня смотрит? А нищий? Прикидывают, как ловчее напасть? Или просто глазеют на нового Серого Принца?
Или у меня развивается бред преследования?
Мимо прошла женщина с ребенком, и я, проводив их взглядом, поймал себя на том, что взялся за кинжал.
Ладно, уже развился.
Я откинулся в кресле и потер глаза. Серый Принц? Я? Что теперь делать, черт побери? Как мне себя вести? Я видел только двух Принцев – женщину, путешествовавшую по снам и хотевшую убить императора, да интригана–колдуна, который прятался под маской тьмы. Поскольку я совершенно не желал заворачиваться в темный плащ и устраивать таинственные встречи в заброшенных особняках, подсказок было немного.
Кто такой Серый Принц? Это глава организации, которая управляет другими организациями. Серый Принц – член Круга, работающий на уровне не улицы, не кордона и даже не города. Судя по планам, Одиночество и Тень мыслили широко. И по–крупному. С прицелом на далекое будущее.
Я осознал, что в глубине души они стремились уподобиться Исидору, который объединил Круг и стал Королем–Тенью. Принцы хотели стать королями.
Одна беда: я не хотел быть королем. Я хотел быть просто Кентом. Правда, выбора у меня, похоже, не осталось.
Я посмотрел на Келлза. Тот наблюдал за мной, кривясь в подобии улыбки, а в глазах застыл лед. Тогда я понял, что мне совершенно незачем подражать Одиночеству, Тени или кому‑то другому, включая Исидора, потому что моим наставником был едва ли не лучший организатор в истории Круга. И оставался таковым, если удача еще со мной.
— Пару минут назад ты сделал мне предложение, – произнес я. – Оно еще в силе?
— Да. И включает дюжину моих людей, которые сейчас работают на Одиночество. Мы с тобой, если тебе угодно.
— Но мне пока нечего вам предложить.
— Ты нас спас. Мы хотим отплатить услугой за услугу, и это меньшее, что в наших силах. Когда ты встанешь на ноги, поговорим о мзде.
Я покачал головой и посмотрел мимо Келлза на улицу, на Илдрекку. Дрот – Серый Принц… кого и чего? Фальшака, хотевшего меня убить? Джанийского Рта–наемника? Горстки Резунов, которые обрядились в якобы мои цвета? А теперь и тринадцати Кентов в организации другого Принца. Что это, черт его побери, за начало?
Я встряхнул головой и начал смеяться.
— Что смешного? – спросил Келлз.
— Моя «организация».
— Что в ней такого?
— Да в ней половина народу – Длинные Носы. Кто начинает преступную деятельность с толпой Носов и пустыми карманами?
Теперь засмеялся и Келлз.
— Для тебя – в самый раз!
— Пожалуй, – кивнул я.
Отпив остывшего кофе, я задумался. Ну да. Эти Носы пригодятся, когда придется прижать Одиночество к ногтю. В конце концов, мне предстояло спасать империю с Кругом, и будь я проклят, если я позволю ей все это погубить.
Когда мы уходили, Келлз настоял на том, чтобы заплатить. Положено, сказал он. В конце концов, я был его боссом.

Благодарности 

Я начал писать эту книгу за завтраком в кафешке города Джуно, штат Аляска. А закончил, сидя за заваленным бумагами письменным столом в Сент–Поле, штат Миннесота. Писал я ее целых десять лет. За это время в моей жизни случились четыре переезда, я много раз менял работу, потом остался вообще без нее, у меня родилось двое детей, много раз я его – роман то есть – откладывал невольно и вольно; потом протекла крыша и накрылся компьютер, потом добавилось нездоровое увлечение фехтованием и бог знает сколько других помех.
А когда так долго над чем‑то работаешь, о твоих трудах узнают все. Друзья, родственники, коллеги, собутыльники – короче, все, абсолютно все в итоге оказываются в курсе, что ты пишешь Книгу. Большинство тебя, конечно, поддерживает. Некоторые проявляют вежливый интерес, но иногда и неподдельный, однако эта публика не попадает в раздел благодарностей. Здесь фигурируют лишь Важные Персоны, которые, осознанно или нет, повлияли на автора. Всех все равно не упомнишь, но можно попробовать.
Короче, вот что у меня получилось в результате.
Прежде всего я хочу поблагодарить всех, кто входит в самое чумовое писательское объединение – «Виэдсмитс» (во всех его воплощениях): Лиду Морхауз, Наоми Критцер, Билла Хенри, Келли Маккаллоу, Элеанор Арнасон, Шона М. Мерфи, Харри Лебланка, Розалинд Нельсон и Ральфа А. Н. Кранца. Без них книга получилась бы совершенно другой – и не сказать, чтобы лучше. Затем я хочу отвесить низкий поклон моим бета–ридерам, которые помогли мне отловить мелкие ошибки и неточности, а также внести пару важных исправлений в сюжет: Дэвиду Хоффману–Дешлету, Стефани Зван, Трейси Берг и Келли Маккаллоу.
Я также несказанно благодарен моему издателю Энн Совардз и агенту Джеку Бирну, которые поверили не только в книгу, но и в меня. Спасибо за вашу работу и за то, что помогли сбыться моей мечте.
Мне также хочется сердечно поблагодарить всех, кого я дальше перечислю (порядок имен здесь значения не имеет): моего первого фаната (и замечательного друга) Ларри Линденбаума; Роджера Сиггза, который первым познакомил меня с боем на рапирах в шестнадцатом и семнадцатом веках, Дэвида Биггза, который тренировал меня впоследствии; Роберта (aka Дориан) и Мюриэль Джексон, которые верили в меня; Барта Андерсона – за важную справку, которая понадобилась в последний момент; Дана и Катерину Кречмар, которые не возражали, когда я назвал одного из своих негодяев именем их сынишки.
А также хочу особо отметить всех, кто в свое время писал на форум «Гномы и кочевники», – ребята, вы были моими первыми читателями! Славное было время – безумное, но хорошее… Too Tall, Madam, the Pope, Andre, Spyder, Carlos, M the U и прочие – вы всегда будете со мной (как бы я ни стремился к обратному).
Большое спасибо моим родным, которые всегда интересовались, как поживает книга, даже когда я не очень хотел отвечать. Я благодарен моей маме, Верне Хьюлик, которая всегда подбадривала меня; моим братьям – Нику, Теду и Дэвиду, а также моей сестре Нэнси. И всей семье, которую я приобрел, когда сказал в церкви: «Согласен»: Эллин Фельдман–Моррис–Пайн, Джерри Фельдману и Элу Морису (теплые воспоминания об обоих), Стейси Фокс, Кену и Гейл Фельдман, а также Мармону Пайну.
Передаю привет Эвану и Кэмерону, которые достойны упоминания, хотя их роль сводится к тому, чтобы мешать мне работать. Ребята, закрытая дверь в кабинет означает, что папа занят делом!
Отдельная благодарность – моему отцу, Николасу Хьюлику. Наше время не богато героями, но мне повезло, что меня вырастил и воспитал такой человек. Жаль, что тебя с нами нет, папа.
И наконец, великое спасибо Джейми, которая слушала, и подбадривала, и поддерживала меня. Без нее мне бы не написать ни этой книги, ни какой‑либо другой.
Примечания 
1 
Здесь и далее речь идет о деньгах. «Соколики» – это серебряные монеты, медные называются «совушки», «соколы» – золотые.
2 
Игра слов: iron и irony – железо и ирония.